Первыми замолчали лягушки. Не постепенно — разом, будто кто-то выключил болотное радио. Местный биолог Марина, спускаясь к заводи за образцами тины, наткнулась на странность: вода стояла вертикально. Не замерзшая, не стекло — просто стена, плотная и дрожащая, как желе. Рыба в ней висела брюхом к небу, жабры шевелились медленно, словно во сне. А сверху, сквозь толщу, светило солнце. Но не желтое. Фиолетовое.
Деревня смеялась, пока не попробовали коснуться воды. Рука проходила сквозь, как сквозь пелену, но возвращалась мокрой и... старой. Морщинистой, в коричневых пятнах. Старик Пахом, сунувший ладонь по локоть, выдернул кости десятилетнего мальчишки. "Оно меняет время", — шептала Марина, но это было не то. Водопад у скалы тек в обратную сторону, унося в трещину камней обломки лодок, которых здесь никогда не было. А по ночам из реки доносилось пение. На языке, где "ч" звучало как щелчок.
Марина взяла акваланг. Не из любопытства — что-то звало. Нырнула в стену воды, которая обняла, как медленная лавина. Фиолетовый свет сгущался в фигуры: люди с удлиненными черепами копались в глине, их инструменты звенели, как стекло. Один обернулся. Лицо без глаз, только рот — слишком широкий, до ушей. Он улыбнулся.
Нашли только баллон, выброшенный на берег на рассвете. Внутри — записка, написанная детским почерком: "Здесь хорошо. Солнце не жжет". Теперь река течет как прежде. Но иногда, если приложить ухо к водной глади, слышится смех. А на песке у воды кто-то рисует палкой круги. Мокрые, будто их чертит волна, которой здесь нет — или словно земля под песком плачет солёными слезами.
