Я вернулся домой в разгар дня. Квартира показалась мне чужой, словно я впервые пересёк её порог. Коридор, где, казалось, всегда было тесно от наших чемоданов и обуви, теперь показывал всю свою убогость: облупившиеся обои, запах затхлости, помятая ковровая дорожка с неприятными пятнами. Раньше я не замечал этих деталей. А теперь мне хотелось выбросить всё к чёрту, сжечь до тла, как воспоминания о нашем «счастье».
– Пап… – вдруг послышался тоненький голосок. Маша стояла в гостиной с какой-то книжкой в руках. Точнее, с нашей старой фотоальбомной тетрадкой, где мы вклеивали семейные снимки. Она была в сиреневой пижаме, волосы торчали смешными сосульками, на щёчках розовелись пятна. Я заметил, что её глаза покраснели – то ли от слёз, то ли от недосыпа.
– Эй, малышка… – я присел, пытаясь хоть как-то улыбнуться. Мама ей ничего не говорила, это было ясно. Но дети чуют, когда в семье что-то неладно. – Что там у тебя?
– Я смотрю фотографии, – сказала она, кладя ладошку мне на плечо. В этот миг сердце у меня сжалось до крошечного комка. Что бы ни случилось, я не могу перестать любить эту девочку. Она моё всё… пусть даже «бумага» говорит обратное. – Смотри, здесь мы на море! Ты держишь меня за руку, а мама смеётся…
Я посмотрел на карточку: пляж, лучезарное солнце, Анжелика с развевающимися волосами и счастливой улыбкой. Я тогда чувствовал себя самым счастливым отцом на планете. А в правом верхнем углу снимка чёрным маркером был подписан год: 2022. Мне запомнилось, как мы ели жареную рыбу в прибрежном кафе, и у Маши всё время падала вилка. Ерунда, но я тогда смеялся как сумасшедший. Так просто было радоваться…
– Пап, а ты грустный? – Маша коснулась моего лица. – Ты плачешь?
Я не понимал, как ответить. Слёзы жгли глаза, но я сглотнул, стараясь не показывать. – Нет, солнышко, просто устал. Сходи почитай книжку, хорошо? Я сейчас подойду.
Она нерешительно кивнула и пошла в свою комнату. Глядя ей вслед, я почувствовал болезненную вину за то, что наши взрослые разборки уже отравляют жизнь ребёнка. И вместе с тем вспыхнула во мне решимость – я не могу всё это оставить на самотёк.
Только я собрался на кухню, как в прихожей появился силуэт Анжелики. Волосы её были собраны в грубый узел, под глазами залегли серые тени. Она посмотрела на меня, сжав губы.
– Ты был у Артёма? – спросила она, кутаясь в махровый халат.
– Откуда ты знаешь? – я напрягся.
– Видела пропущенный звонок, знаю, что он твой друг-сыщик. Ты хочешь вынести это на суд постороннего человека, да? Мог бы сначала со мной поговорить.
– Поговорить? – я злорадно усмехнулся. – Ты шутишь? Я пытался. Но ты слова правды не сказала. Только бормотала, что «это не значит, что ты не отец».
Анжелика всплеснула руками, и её голос сорвался:
– А что я могу сказать?! Я боялась, что ты никогда не простишь. Ты не представляешь, как я сожалею, Вик. Я пыталась исправить. Я…
– Исправить?! – я резко шагнул вперёд, и она отступила, прижавшись к дверному косяку. – Только не делай из себя жертву!
Моя рука случайно задела вешалку, и та с грохотом свалилась на пол. В воздухе поднялся мелкий ворох пыли, осевший на наши лица, словно цементируя мрак между нами.
– Скажи хотя бы, кто… – я прошептал, уже почти без сил.
Она отвела глаза. Я понял: она не скажет. Значит, придётся ждать. Пустая суета, боль, ожидание… Но, – мелькнуло у меня в голове, – если узнаю, что это Владислав, я не просто поговорю. Я не знаю, что я сделаю, но я найду способ справиться…
Я повернулся к жене спиной, и в этот момент зазвонил телефон. Я ещё не знал, что в голосе на том конце провода прозвучит самый тяжёлый приговор… Читать далее...