К отъезду Лёвы в деревню на дачный сезон
Лёва и Пэрик. Фотографии Цыгана нет..
Былое – от Герцена, в Вологде есть улица его имени, переиначивать не думают, хотя корят, что у Ротшильда брал денег.
Тюма – лёщик, лёщика надо заслужить, чтобы понять, за что тебе поднесли по загривку тюму…
Лёва всю зиму просидел на подоконнике, сквозь морозные кружавчики всматривался, не пошла ли трава, не явились ли ласточки.
Губернатор объявил о начале полевых работ ещё в середине апреля, все СМИ льстиво закричали: согласно воле начальства весна таки пришла.
Природа решила показать, кто в доме хозяин. Снежный покров установился толще, чем в январе, но лишь на несколько дней...
Мой конфидент передал, что в прошлом году было наоборот: тракторы уже вышли в поля, работали несколько дней, а писать о севе в газетах было нельзя, - руководящее указание запаздывало... Теперь тракторы "Белорусы" - с их колёсами выше человека среднего роста - в полях вязнут по брюхо, картинка приложена, но - о начале посевной кампании объявлено на самом верху, так тому и быть...
Время перепахало чиновничьи пласты, вывернуло наверх бесплодную глину, но суть бюрократии бессмертна! Глядите: Лев Толстой вывел лошадок в поле, а мы отстаём... Кому соха да борона, а нам - чужая сторона?
Илья Ефимович Репин. "Лев Толстой на пашне".
Трава уже порядочная, скоро Егорьев день, коров можно выпускать, и вот по телефону спрашиваю Валерку, не уехал ли Лёва в деревню.
"Как не уехал-то, когда уехал! - А ты? - Дак и я вместе с Лёвой, куда мне без Лёвы, без кота жизнь не та. Пэрик всю зиму в гости не бывал, гриппа остерегался, и тот прикатил, весь чёрный. Первым делом оба - на траву, как коровы! Знают, какую травку надо щипать... Это мы, люди, бестолочи, ничего не знаем и не понимаем, а они - ой..."
Лёва уехал есть лечебные травы, про него пока забуду, начну с Вальки Устинова.
И снова – веснёнка! И снова – грачонки!
Сгораемый мусор ищите, тысчонки!
Валька сочинил песенку, он, проказник! Прошу верить на слово.
Весна, грачи, уменьшительно-иронические суффиксы, всё то бывало лейтенанту Устинову не по вкусу, пока перед ним на столе не появлялись: батарея бутылок портвейна, кастрюля с горячей начищенной картошкой, тарелка с кильками, – таков уж был смешливый Валька, вожегодский парень лет двадцати, инспектор госпожнадзора по котлам-кормозапарникам на фермах.
«Сгораемый мусор» – заботушка для любого пожарника – навытаивал повсеместно, в каждом дворе, выскочит ребятёнок со спичками и – ага, ещё и сам вспыхнет, там уж попадёт в руки Краута…
Тысчонками Валька числил кисловато-солёные кильки: «На копейку – тысяча голов!», в ту же графу занёс продавщицу уличной торговли, с которой у продуктивного магазина неподалёку от нашего общежития успел познакомиться его дружок Тоха.
Лейтенант Тоха Смирнов заведовал тоже чем-то пожарным, Валькина песенка обращалась к нему с продолжением:
Сты-ха-ет Стыхин, Тошка волну-ет-ца,
Пожар-ный паку-ет-ца груз.
Мой адрес –не дом и не ули-ца,
Мой адрес – Совец-кий Со-юз!
Валька скандировал песенку, перед Тохиным носом водил пальцем наставительно:
– Лейтенант, никогда ты не станешь майором!
«Львов отгоняю, – пояснил Валька. – Потому их и не видно. Помнишь анекдот?»
Я не любил протезов собственного остроумия. Не то что львов, даже мух – при открытом окне – в комнате не летало, притаились в ожидании…
Флегматичный Тоха потреблял горячую картошку, думал о своей «тысяче голов».
Майором был упомянутый в песенке Стыхин, потом он стал начальником всей районной милиции, но когда меня вели по коридору к самому главному, – как порядочный, я держал руки назад, – управлял той публикой не он.
Как назло, навстречу попался лейтенант Устинов. Протянул руку, проблеял: «Здорово! Каким образом у нас? Забудь надежду всяк сюда входящий!»
«Валька, до вечера, – многозначительно прохрипел я. – За столом…»
Сопровождавший, зная, что вечера за столом для меня может не наступить, что мне, нарушителю общественного спокойствия, грозит «пятнадцать суток», оттеснил Вальку прочь, пошли дальше,
навстречу судьбе,
Не гадая, в ад или в рай…
Этой песенки в 1970 е «застойные» годы не звучало, хотя Киплинг был не при делах давненько …
Обошлось миром, летний вечер в открытое окно заглядывает на стол, пересчитывает бутылки портвейна для очередного протокола.
Опять бумагу на меня заведут, спасёт тоже бумага…
Редактор издаст строжайший приказ регистрировать командировочные удостоверения в особой книге, той порой в общежитии ребятишки – наплевать им на книгу – расшалятся, из комнаты напротив в нашу с Валькой каморку унесут магнитофон, сунут в мой шкафчик, забудут, потеряют, поднимут шум. Игрушку, прикрытую моим серым болоньевым плащом, выдаст обыск, ан, дознавателей одёрнет редакционная книга приказов: всю неделю я провёл за сотню километров от места происшествия, сначала в Кадникове, потом в Бирякове…
Заходит Краут, сосед, белобрысый гиперстеник, детский врач, Боря поселился в общежитии недавно, порядка не знает. «Хорошо сидим!»
Фразу для «Осеннего марафона» ленинградский еврей-пьяница Володин (Лившиц) запустит в народ позже…
«Хорошо сидим! – смеётся Краут. – Этим вашим портвейном вместо сурика пол красить бы, вон проплешины некрасиво протоптались… Опять моего лейтенанта принесёшь?!»
– Принесу, однако!
Вечерами закидываю Вальку на плечо: лёгонький, ничего, кроме портвейна, варёной картошки и кильки, не приемлет. Обезжиренного несу в соседнюю Краутову комнату.
Краут ушёл в чувствах расстроенных, – вечерами к нему повадилась являться девица в индейском сарапе…
Комендантша, тётушка, похожая на уборщицу, прикинет, что козыри детского врача старше моих козырей корреспондента городской газеты, переведёт пожарника Вальку на постой в мою комнату, поскольку он и так всю дорогу здесь.
Тоха Смирнов жил в своём доме в районе лесопильного комбината, приходил к нам редко, залить горе, если не случалось застать на месте продавщицу «тысячи голов».
Краут – фамилия немецкая, здесь для прозвища оборвана, на самом деле она длиннее дороги до хохляцкой Подолии, откуда он родом, – оставшись в комнате постояльцем единоличным, воспрянет, через три года уедет домой на новеньком «жигулевиче»; того торжества я уж, будучи в Вологде, не застану.
Я уезжал на «Икарусе», на междугородном автобусе, билет шестьдесят пять копеек… «Ага, погнали тебя! За пьянку!» – откровенно глумится мой спутник, ему так приятнее жить. Увидел меня с чемоданом, идёт рядом и – глумится. Формально мы незнакомы, в маленьком городе друг дружку и так знают все, прилипчивый резонёр работает в детской художественной школе. Всех этих заметок ему не перескажешь, они ещё не написаны, ничего и не поймёт, поскольку суть дела познаёт лишь тот, кто сам побывал в какой-то профессии или в передряге, и в лоб ему не дашь, опять попадёшь в историю…
Интересно, как люди меняются, когда твой общественный статус идёт в гору или срывается вниз Сизифовым камнем… Теперь уже сын его вышел в люди, сочиняет песенки, печатает, украшая своими рисунками, побеждает на конкурсах, которых развелось, как навозных мух, неисповедимое число, и все там, на конкурсах, нарциссы такие, чьё творчество не должно бы покидать стен квартиры, зато сочинители не вешаются и не топятся от прежней безысходности непечатания, – жизнь удалась…
– Лейтенант, никогда ты не станешь майором! –
канючит Валька и после второго стакана, водит пальцем перед Тохиным носом…
Флегматичный Тоха вскакивает, Вальке в лоб – бах!
Падают на пол, катаются, стараются не задеть, не опрокинуть стол, и я придерживаю, опираюсь на стол, на нём ещё много добра, Крауту хватило бы, если бы детский врач не сравнивал портвейн с железистой краской суриком.
Вальку закидываю на плечо, несу в соседнюю комнату, на его законную кровать.
Краут негодует молча, Валька рычит: «Тоха – сын Краута… Краут – сын Тохи…»
…Тоха стащил на пол один из двух моих тюфяков, под голову подложил свои сапоги, мирно почивал. Спал крепко, как пожарник…
И вот тёмной ночью – герои всё другие – пробираемся к тем Валькиным котлам… Вспоминаются времена, когда ночью порядочные люди спали в своих кроватях…
Утром я уехал в Кадников, там надумал искать управляющего отделением совхоза «Россия» Терентьева. Иду по полю бывшего аэродрома в сторону Филяева, как по заказу, катит навстречу Терентьев. Не узнать Ивана Александровича нельзя: головой задевает низкие облака, быстро летящие, как большие серые птицы, не наклоняется: фронтовик.
Мой начальник Валентин Иванович Аносов советовал разнообразить приёмы общения хотя бы и с мелкими чиновниками, а то они, блохи, слова лишнего не скажут, ведут себя как на следствии по особо важным делам.
От Аносова, которого в районе знали все собаки, передаю Терентьеву поклон, в доказательство слов достаю из кармана купленную в магазине «чикушку». Терентьев сорвал крышечку, опрокинул содержимое себе в горло, бутылочку швырнул подальше: «Пусть на нас не подумают! А тебе-то?» Терентьев добыл в кармане шоколадку, разломил пополам.
Я показал другую бутылочку: «Это я потом, когда расскажешь, мол, одна весна на другую не походит, приносит радостное волнение, как в газетах пишут… Не забудь про фондовооружённость на гектар пашни, помяни самые заковыристые названия зерновых культур и лугопастбищных трав, фамилии трактористов не забудь!»
Терентьев захохотал: «Лучше меня всё знаешь! Я и слов таких не держу в обиходе: «фондовооружённость»! Номер винтовки помню как отче наш, хоть ночью разбуди… Трактора прошлогодние, все на ходу, ребята тоже, ни один за зиму с белым светом не расстался, вот и радость…»
«От своего имени напишу, скажут: детский лепет, это в газетах не котируется, нужна словесная картина от самого труженика, вот, мол, Терентьев, головастый мужик, сказал, то – да! Я лишь черкну вступление, мол, в поле толковали, Терентьев не даст соврать…»
В ту же минуту, находясь в редакции, хитрый зав отделом писем Валька Морозов тоже работал на первую страницу. Спросил секретаря парткома в Воробьёве: "Сеять-то начали?" Спросил и положил трубку к микрофону магнитофона "Репортёр-5".
Из телефона раздалось: "Начали! Как не начали! Ещё бы не начать... Начали-начали. Конечно, начали. Возьми бы да и не начни... Начали-начали... Уж с кем ты думал, Валентин Алексеевич? Такие вопросы задаёшь... Начали-начали... Хм, ну-ка бы не начать... Начали-начали..."
И Шиш из подотдела молодёжи - сам по себе молодёжь, вчерашний школьник - гнал информацию на первую страницу, успел нахвататься штампов, работал по заведённым лекалам, в своём телефоне услышал фамилии передовых трактористов, стал добиваться: "Они коммунисты или не коммунисты?" Опомнился, перестал визжать: "Что это я, как на допросе..."
Я пошёл не в совхозную контору, где у всех были уши, нырнул в городскую библиотеку, позвонил в редакцию, попал на редактора, он шёл по коридору, услышал мой голос, выхватил у Аносова трубку: «Очень хорошо, что такую ценную оперативную информацию даёшь на первую полосу: «Россия» завтра начинает полевые работы. Гвоздь номера! Но смотри, ко мне язвенная болезнь опять приступается, не смогу защитить тебя, за тобой наблюдают, на больших чиновников не нападай! Фамилии знаешь…»
Редактор в разговоре с секретарём парткома совхоза мямлил, мол, я направлен в Биряково, а Софья Гуляева с торжеством наступала: «Так что это он у нас бродит? До Бирякова сто километров. Со мной ничего не согласовывает!
В контору и не зашёл…»
Редактор – член бюро горкома партии, его козыри выше, мог разъяснить гонористой залётной Гуляевой, что здесь порядки давно устаканились согласно здравому смыслу, что редакция газеты не должна ничего ни с кем согласовывать, может лишь прислушиваться к благонамеренным советам...
Скажи-ка теперь: газета не должна ничего ни с кем согласовывать… С началом «перестройки» елопуты провозгласили газеты четвёртой властью и – согнули эту власть в бараний рог…
Газет не читаю лет сорок, все буквы перезабыл!
Напомнила про них сотрудница газеты из отдалённого района, на днях звонила, интересовалась, в каких конторах я работал, долго ли вытерпел, много ли там почерпнул жизненного опыта, испытываю ли до сих пор отвращение…
Кроме городской «Сокольской правды» перечислил многотиражки: строительная, мебельная, пароходная, профсоюзная, под конец – областное радио, в сумме лет двадцать набралось; аналитик неопытный выведет итог ложный: летун да и только!
Для чего ей такое досье? Собеседница просила совета.
С её двумя образованиями в области сельхознаук и с многолетней практикой в качестве большого руководителя только и осталось – в районной газете работать!
Руководить стало нечем, раз не сумела, то есть не позволила совесть, урвать фермочку коров на двести да тысчонку гектаров пахоты; все немногочисленные оазисы плодородия и скотоводства оказались в алчных частных руках.
Нет худа без добра. Раньше в редакциях и не мечтали иметь таких специалистов! Корреспондентиками были вчерашние школьники, малахольные любители поэзии, мечтавшие занять собою все страницы, бывали студенты вузов педагогических: историки, словесники, то есть – никакого понятия о реальной жизни. Конечно, словом с грехом пополам владели, но о деле писали со слов специалистов, те, битые жизнью, при появлении малахольного корреспондента чаще молчали, как при виде следователя, или прикидывались тоже малахольными, которых ударили пыльным мешком…
Годам к двадцати пяти я понял, это не музыка, этакая жизнь не по мне, воспользовался затихавшим скандалом, ушёл, поехал по стране, и в разных городах большие и мелкие газетные люди смеялись, мол, самому давно известно, что в такие конторы людей с улицы не берут; даже в многотиражку строительного управления не приняли, секретарь парткома две недели изучал трудовую книжку, вернул молча, ничуть не обидел…
Через год, будучи художником-оформителем, я начал принимать мнение обывателя: любая работа ценнее для общества, нежели писчебумажная.
Но нет, «перестройка» показала, что для промывки мозгов нужны не пыльным мешком ударенные, а прожжённые проходимцы, которые огонь и воду одолели, стоят у самых медных труб… Вдруг позвали на телевидение, до него с балкона квартиры можно было камнем докинуть, не откликнулся, поскольку там годом раньше имел от ворот поворот...
Взыграли «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам», – вернулся в Вологду…
Собеседница по телефону просила совета, продолжать ли ей в газете «врать», то есть писать правду ограниченную, согласованную с местными боссами; редакции частенько приходится советоваться и с областным центром.
Или – решиться излагать «всю правду»?
Например, как в доисторические времена экстенсивного подсечного земледелия, беспощадно вырубают леса, освободившиеся площади переводят в категорию сельхозземель, на каждую единицу пашни выклянчивают дотаций по горючему, по семенам, удобрениям, и руководящие елопуты, перетряхнув бюджет, денег иногда не жалеют, деньги большие, крохи можно себе отщипнуть.
От чего ушли, к тому и пришли: без дотаций деревня погибнет…
В мае 1971 года я был на Всесоюзном семинаре в Минске; замзав сельхозотделом ЦК КПСС Иван Ксенофонтович Капустян на классной доске слово «деревня» обвёл мелом, рядом нарисовал ключик, мол, все беды лежат в городе, в экономической политике властей предержащих…
Капустян (упомянут в мемуарах Горбачёва как политик жёсткий, сумевший поставить на место Ельцина, который ещё в Свердловске пытался скрыть свои провалы), устрашился сказать, что ключик прячется и в настроениях людей: «день проводи да в пень колоти…»
Жаждали того, что случилось сегодня.
Жаждали притом, чтобы остались цены: колбаса натуральная – два двадцать, водка – два восемьдесят семь, электричество – четыре копейки, проезд по городу в райцентре – четыре копейки. Мне говорили: «И чего ты в Вологде живёшь? Возвращайся. Там проезд в автобусе – пять копеек, у нас – четыре, денег наэкономишь, купишь машину…»
И жаждали – не только о копейках мечтали – никакой войны чтобы было не слыхать…
В Минске я познакомился с редактором вологодского областного радио Колгановым, он освобождал белорусскую столицу в 1944 году, теперь смешливый старик не достигал ещё пенсионного возраста; в гостиничной столовой Иван Григорьевич ткнулся носом в меню, загоготал на всю деревню: «Ай, варони яички! Варони яички! Ох, белорусы…»
«Наплачешься с этим обаятельным стариком!» – предупредил редактор последних известий Вячеслав Сыроежкин, согласно воле председателя комитета провожая меня в подразделение Колганова.
Иван Колганов (Вологда, областное радио, редактор), Александр Алексичев ("Сокольская правда"), Юрий Козлов (Грязовец,"Сельская правда", редактор газеты). Фото: Николай Беляев (Шексна, "Звезда"). Минск, май 1971.
Председатель комитета по телевидению и радиовещанию Шипицын тоже был человеком довоенного воспитания, из разряда самого недалёкого, лапотного, при всех его безупречных манерах и благообразности.
Любимым жанром довоенной поры был «острый сигнал», который вошёл в плоть и кровь журналистов того поколения…
Теперь такие «острые сигналы» идут ежедневно, война войной, а за две тыщи километров от фронта заводишко закрылся, а в деревне ликвидировали школу…
Колганову я отдал на бумаге изложение магнитофонной записи, моей беседы с председателем колхоза в дальнем районе. Мы там, как теперь говорят, квасили до рассвета, в мае светает в третьем часу, расстались друзьями и – на тебе, «острый сигнал»!
Сделал дело – гуляй смело, я и явился с обеда под вечер, когда мой материал заверстали в сегодняшнюю – вот-вот зазвучит – программу. Из продолжительной задушевной беседы о весенних хлопотах Колганов вырвал лишь тот кусочек, где мой собеседник сетовал, что прошлогоднего запаса минеральных удобрений оставалось мало, и тот не уберегли в ветхих сараях, а обещанный нынешний завоз пока не дошёл, а листочки на берёзах выглядят в полный рост. Лист полный – сеять полно, удобрений нет – «острый сигнал».
Я таскался за Шипицыным по всем коридорам, стыдил, что так предательски разоблачать человека – нехорошо, что в следующий раз чиновник вспомнит золотое правило: щелкопёрам, крапивному семени, доверяться смертельно опасно!
Шипицын уныло твердил, что исправлять поздно, что плёнку с записью программы резать нельзя. В другом – не моём – кадре я услышал страшенную, анекдотическую ошибку, – Шипицын внимал равнодушно, зевал: плёнку резать нельзя, поздно…
Вскоре я написал ему другую бумагу – об увольнении...
Плёнку резала – без всяких ножниц – Клара Петровна Сухарева, начальница всех монтажниц, увидела меня на Соборной горке: посиживаю на камне, на фундаменте церкви… Опешила: «Что ты тут делаешь?»
Показал на картинки с видами Вологды, приспособленные ниточками на ворота церкви… Покачала головой, пошла…
Шипицын оставался человеком советским, со всеми грехами и достижениями. Каково же было его удивление, когда он, будучи пенсионером, числя меня инакомыслящим, увидел мою фигуру – не узнать невозможно – в зале политехнического института, где собрались исключительно противники Ельцина, – решено было принимать петицию с требованием об отставке того гуся.
Я подошёл к Николаю Николаевичу, действующих сотрудников радио, вчерашних коллег, оборотясь вокруг, мы не увидели ни единого…
В этих парадных великолепных помещениях в своё время располагалась гимназия, в которой учился славный король репортёров, бытописатель Москвы Владимир Гиляровский.
В России две напасти:
Внизу – власть тьмы,
А наверху – тьма власти…
Это принадлежит перу Гиляровского; в Вологде учреждён ежегодный конкурс опусов журналюг текущего режима, получают свои серебреники…
Председатель колхоза, беседа с которым привела меня к радикальным шагам, был в том же районе, откуда звонила моя собеседница. Знакомых имён по своей молодости лет она не услышала…
Я ответил на её вопрос, врать или не врать, что теперь под грузом времени стал осторожнее, что теперь не могу принять греха на душу: пиши, мол, всю правду, а когда выгонят на улицу, совета моего не вспоминай…
Все эти «страдания молодого вертера» существуют со времён первопечатников.
Николай Первый поправлял Пушкина: не «история Пугачёва», а «история Пугачёвского бунта», царь-немец понимал в оттенках стилистики, композитора Глинку убедил: не «Смерть за царя» (либретто немца барона Розена о подвиге костромского крестьянина Сусанина), а «Жизнь – за царя»!
Страдания газетного труженика тенденциозно описаны в повести Владимира Крупина «Сороковой день» («Тринадцать писем», «Наш современник», 1981), в докладной записке цензоров, адресованной ЦК КПСС, журнал был отмечен в числе неблагонадёжных.
Валентин Курбатов, критик, оруженосец антисоветчика Виктора Астафьева; Владимир Максимов (Лев Самсонов), редактор антисоветского парижского журнала "Континент"; Владимир Крупин, редактор журнала "Москва"; Савва Ямщиков, реставратор всея Руси; Василий Белов, автор антисоветской трилогии "Час шестый"; Валентин Распутин, советник президента Горбачёва. Фото: интернет.
В конце «перестройки» Крупин одним из первых «переобулся в воздухе», с ликованием призвал писателей-почвенников служить поповско-олигархическому белогвардейскому режиму, за что и получил «на кормление» журнал «Москва»…
Александр Алексичев. Х. м. 30 х 40 см. "Васильки".
Меня из газет не выгоняли, отовсюду уходил сам, всё воспринимал легко, молод был, насвистывал песенки, сейчас не пережил бы…
Минск, Всесоюзный семинар через пятьдесят лет припомнились в больнице....
Фотоальбом о Беловежской пуще (на белорусском языке, великолепное издание 1970-х) подарил палатной медсестре Юле, она родом из тех мест. Пришла вечером мерять давление: «Дай, джин, на счастье лапу мне… – Юля, не джин, а Джим! Есенин, «Собаке Качалова». – Никакого собаки Качалова не знаю, молчи, не трепыхайся, испортишь цифры давления!»
Старательной Юле ещё бы знать и про Джима, собаку Качалова (Шверубовича), белоруса, там уж заразилась бы и стихоплётством, коготок увяз – всей птичке пропасть, пиши: пропал человек, ценный специалист лечебного процесса.
Дочь Юли училась в музыкальной школе, нагруженная познаниями из той тёмной материи, выглядит старше матери, серьёзнее…
Капельницами заведовала бывшая киевлянка, служила в «горячих точках». Теперь горячей точкой у неё была семья...
Могучая женщина с золотыми волосами вбегает в палату, кричит: «Сейчас ты у меня получишь ремня…» Все трое в палате, лёжа на двухмоторных кроватях, замирают… Молча наклоняется, суёт иголку в катетер, убегает, – её ждут по всему этажу, во всех палатах. На шее болтается мобильный телефон, поддерживает связь с домом…
Капельница ещё не иссякла, в ней много содержимого, похожего на крепкий чай. Безжалостно уносит. Кричу вслед: «Остатки кому? Путину?» Оборачивается, рапортует: «Владимир Владимирович не виноват в вашем несчастье!» Словно Путин услышит и возникнет из коридорной сутолоки, наградит орденом за заслуги перед отечеством…
Там, в сумраке, над вёдрами и банками с водой, напротив общего холодильника, висит схема сосудов головного мозга и резюме: сорок процентов пациентов погибнут в течение года…
В другой раз киевлянка целится иголкой, мурлычет песенку. «Какие же песенки вы распеваете? – Современных не люблю, не знаю… – Это и хорошо! Значит, до девяносто первого года? – Да, той поры, когда молоденькая была…»
Чувствую себя победителем; в тех временах чувствовали себя лучше все, кого ни спроси, кроме Виталия Серкова, поэта-пародиста, поперёги, междуреченского уроженца, нынешнего жителя Сочи, все помнят прошлую эпоху с благодарностью…
Пересказал больничную притчу главному редактору историко-художественного электронного журнала, с торжеством воскликнула: «По нынешним временам – притча. Встреча трёх славянских народов…»
Придя домой, первым делом я достал из застеклённого шкафа собрание сочинений Паустовского, киевлянина, отправил в больницу с нарочным…
Одно стеколышко – почти метр на метр – странным образом дало трещину лет пять тому назад. Только заснул, завизжал звонок в дверь, подскочил голый, сердце зашлось, дышать было невмоготу, – такие прыжки недозволительны на восьмом круге жизненного ада. Смотрю в глазок: ломится женщина! Засиделась на лавочке у подъезда, перепутала квартиры, а дверь декоративная, пластмассовая… Включаю в комнате свет, вижу: стекло в шкафу треснуло!
«Это знаешь, какая женщина к тебе приходила? Которая ко всем в конце концов приходит!» – объявил мой приятель, писатель-мистик…
Возвращаюсь к недавнему телефонному разговору с собеседницей из дальнего района. Спросила совета: писать всю правду или полагаться на консенсус…
В памяти ищу ясного ответа…
В начале 1970-х мне, вчерашнему школьнику, доверился начальник райсельхозуправления, мол, вылей-ка ведро ледяной воды на всю знать района, а то знать бурно возгордилась сводками статистики.
Из привычного в течение многих лет планово-убыточного состояния район выбрался в число рентабельных, как тут не праздновать, как тут не затоптать в пляске известную специалистам истину: государство резко повысило закупочные цены на молоко, отсюда и рентабельность выскочила, заслуг чиновников – никаких…
В повести антисоветчика Василия Белова – он только набирал силу – ещё в шестидесятые годы всё названо было своими именами. На северо-западе трудно рисковать большими капитальными вложениями, это не Кубань, где оглоблю воткни в землю, утром вырастет телега. Деревни облить керосином да спичку поднести, пользы от них, как от козла молока.
Так рассуждал Митька, герой «Привычного дела», гость из Мурманска.
Так и московские елопуты, таившиеся по щелям, как тараканы, будущие гайдары, мыслили: продать бензин и солярку на Запад, накупить молока и мяса, и на водку ещё прилично денег останется…
Выйди на простор, оглянись вокруг, сердце зайдётся восторгом при виде ветхих селений, рассыпанных по холмам, словно небесный живописец одним ударом кисти брызнул, и – картина готова, таких восторгов гайдары не знали, в них не было механизма восприятия…
Но и народ в тех селениях, кое-где совсем даже не ветхих, заставленных машинами и тракторами, загнивал, то поколение было дурью откровенной, головотяпами. Теперь по церквям бродят, каются…
Помню телепередачу Валерки Есипова: 1990 год, или около того, в Никольске народ сидит за столом, на первый план – теперь всё можно – выставлена сакраментальная бутылочка, публика рассуждает с негодованием, мол, топор вскипел в цене до трёхсот рублей. Хитрый Валерка, уроженец острова Сахалин, осторожно спрашивает, за кого же пойдут голосовать. «За Ельцина!» – дружно отвечают работяги лукавому телемыслителю, теперь он – кандидат культурологии, как гриб опёнок, вырос на страстном антисоветчике Шаламове…
Вернусь в 1970-е годы.
Вооружённый тезисами начальника райсельхозуправления, написал «аналитическую» заметочку, для затравки сравнил стихотворцев районного полёта с летучими рыбами, которым не суждено покидать воды, лишь иногда могут выпрыгивать на воздух, стремясь к летним невесомым облакам.
Клонил к тому, что планово-убыточные совхозы тоже не обязаны выпрыгивать выше черты рентабельности, иначе, восполняя урон бюджета от дотаций, придётся поднимать цены на продукты.
Разразился скандал.
Чиновники понимали, что их заслуг во внезапной рентабельности не рассмотреть, ругались вполголоса: не мог я, вчерашний школьник, с такой вольностью, доступной крупным экономистам, не мог я трактовать положение дел и в районе, и в государстве. Не мог… Тогда – кто? «Мы его на правёж поставим, партбилета лишим…»
Я посмеивался, с меня что взять, а мой конфидент раскаивался: его судьба в руках вчерашнего школьника…
Теперь просто! На завод или в какое-то зачуханное ООО газетчика могут и на порог не пустить: производственная, коммерческая тайна! Частная лавочка, и ты сначала заведи свою…
Собеседница развила притчу далее: «Говорят, раз ты всё видишь и понимаешь, всё и расскажем, но вот это и то освещать нежелательно, сама понимаешь…»
Телефонный разговор с собеседницей из дальнего района принёс мне много знаний о сегодняшней действительности.
В редакции всего-навсего трое «пишущих», отпуск или болезнь – выход газеты под вопросом. У нас «пишущих» было больше десятка, заболеет половина, другим больше гонорара достанется… У собеседницы много денег уходит на машину. Я так понял, что машина не казённая, своя; мы, газетчики «эпохи застоя», о таком положении дел и не мечтали…
«А ты говоришь!» – с восторгом закричит сочинский елопут Виталий Серков при виде такого прогресса; надо учесть, что в газетах он ни дня не работал…
Ныряю обратно, в 1970-е годы.
Лейтенант Тоха Смирнов тоже показал себя человеком выдающимся.
Кто не пробовал портвейна с килькой – читай сначала – тем было непонятно, как Тоха, житель отдалённого микрорайона, в шесть часов утра оказался в центре, на главной площади города. Мало того, устеклил – привычно глазу – пожар внутри здания, в окне райисполкома… Профессионал: знал, как ломиться в двери, чтобы разбудить спящего сторожа, знал, куда звонить по телефону…
Серков в 1970-е служил в армии, теперь старшему офицеру пенсии не хватает, охраняет секретное заведение, график работы: «сутки – через двое, суки – через трое…» Ездит на велосипеде, на машине по Сочи не пробиться.
«Отдыхашки по мостовой идут толпами, как на демонстрацию, спят на скамейках и прямо на земле, ночуют на пляже…»
Думает Серков, уроженец Междуреченского района, что так живут и по всей стране, что Путин – его сочинская дача где-то рядом – великий руководитель…
Мой одноклассник Валерка тому Междуреченскому району отдал полжизни: механизация, электрификация… Валерке пишут, хвастаются: здание райисполкома сломали, поставили церковь, памятник Ленину сломали, – не ставят ничего, не дошурупили… Работы населению нет никакой…
Сегодня Валерка уезжает на дачный сезон, до белых мух, в деревню.
Осенью привезёт мне банку маринованных огурцов…
Старшим помощником у него служит большой кот Лёва. Бусый.
Однажды утром я зашёл к писателям в дом Свешникова, на Ленина-два. Александр Алексеевич Грязев, глава учреждения, на компьютере щёлкал свои исторические опусы, на диване продирал глаза выспавшийся москвич, гостиницы были ему не по карману. Первым делом спросил, что значит слово «бусый», слово не давало ему покоя и во сне.
Серая шерсть, без отлива, матовая, котов по деревням зовут то Серками, то Бусками. Грязев посмотрел на меня одобрительно.
А вот почему в рассказе Белова «За тремя волоками» никто за рукав не подёргал майора, не полюбопытствовал, куда он набазурился. Назови бы вояка свою Каравайку, в кузове машины закричали бы со всех сторон, мол, Каравайки-то на свете больше нет, поворачивай оглобли, не мучайся… Вопрос заковыристый… Ни я, ни Грязев ничего не ответили…
Про Валеркиного Лёву я разбрякал в интернете всем, Лёву знают по всей России: «Ох, потискать бы на руках такого Лёву!»
Валерка толстый, ленивый, не станет всякий раз открывать-закрывать двери, его заботушка – печи топить, пока не явилось весеннее тепло.
Лёва на подоконнике покачается в раздумье, подёргается, прицелится, прыг – в форточку. Обратно – тем же путём, разморенный Валерка спит, Лёва кладёт на грудь мышонка…
Вспоминаю кочегарку 1970 годов.
В той рабочей среде зачином любого рассказа звучало: «А как получилось…»
То есть – сила судьбы, а рассказчик не при делах…
А так получилось, что бывал на свете кот ещё более славный. Чёрный. Цыган.
…Котлов было в кочегарке два, такие, какими заведовал лейтенант Устинов, вот и моё счастье сбылось. Прислонился спиной, греюсь, металл чуть тёплый.
Кочегар Вова-долговолосик, страшный заморенный парнище, не шурует, отдыхает на диване у распахнутых дверей, на свежем весеннем воздухе. Кричит страшным голосом: «А-а! Идут! Как деловые!»
На пороге показался чёрный кот Цыган. Плечом подталкивает вперёд подругу, пёструю кошечку.
Долговолосик взвыл, котонайков как ветром сдуло…
В другой раз пришли электрики, открыли ворота трансформаторной будки, повозились, убрались. Чёрный Цыган незаметно прошмыгнул внутрь, затаился.
Ему бы взвыть, заметили бы, шуганули бы… Да мало ли куда шуганутый котяра заскочил бы, один пепел от него остался бы…
В электрических тонкостях Цыган был грамотен не хуже моего приятеля Валерки, потому не сгорел, но из своего дурацкого заключения две недели выл страшным "нечеловеческим" голосом.
Вся бригада столяров переживала, все шестнадцать человек, не могли догадаться, что Цыган воет из трансформаторной будки.
Снова пришли электрики, открыли ворота, навстречу им Цыган взвился свечой, взлетел выше серебристых тополей…
Главное про Цыгана – впереди!
Со всеми кочегарами я поддерживал мирные отношения, но с владимирским уроженцем Виктором Михайловичем мы подружились, он добыл мне толстого стекла для книжных шкафов, сварил раскладной диванчик, на котором сплю сорок лет…
«Не придёшь ведь меня хоронять!» – сказал старик, бывший морской десантник, не до конца верил в нашу дружбу: работяга и журналюга, общего знаменателя нет.
Сгоряча я обещал прийти, конечно – игра случая – не пришёл…
Дрался с малярихой, с кладовшицей и с кочегаром, один против троих. Уголовного ущерба старался не причинить. Многопудовую Таньку схватил сзади, ею как двину по тощей высокой малярихе или по кочегару Паше Игнашеву, так и летят в угол, под умывальник…
Раму выставили, телефон оборвали супостатки, а дело было накануне длинных праздников. Софья Александровна пыталась дозвониться до меня по этому номеру, – тишина гробовая, на другой день после праздников – телефон починили – сообщила: Виктора Михайловича похоронили неделю назад…
Но пока старик, мастер на все руки, жив, только частенько хватается за живот: рак желудка. К нему и в больницу я ходил, посидели на берегу Вологды, покурякали…
Это со мной он дружил, с другими бывал ядовит, демагогичен, особенно с директором.
Лёха-директор, входя в кочегарку, не раз темечком задевал воронец, старик-кочегар, бывший механик, посоветовал: «У «Краза» по бокам стоят усики габаритные, чтобы в ворота пробраться по ширине, как настольная антенна у телевизора. Вот, надень на шляпу, пройдёшь по всем габаритам…»
В калитку тук-тук, смотрю: Лёха-директор.
Полночь чёрная, что ему приспичило?
Лёху сопровождала жена: этакий конь, мало ли куда попёрся весенней ночью.
В конце двора, над воротами кочегарки, тускло горела лампочка.
Пошли на свет. Я представил: старик храпит на диване, котлы остыли, Лёха-директор кочегару скажет докторальным тоном: очисти помещение, утром иди в бухгалтерию, видеть тебя более не желаю…
Старик Виктор Михайлович уж попеняет нашей дружбе: «Не догадался взвыть, как чёрный котик Цыган? Нет у тебя соображения ни на грамм… Горбылём бы по воротам мастерской шумнул, железо двойка, хорошо гремит… Сколько железа через мои руки прошло!.. Одной крови вы, чиновники… Вот подружились мы на фронте, политрук и я. Не разлей вода, одногодки. В партию меня тянет, упираюсь из последнего… Собрание началось, фамилию трясут мою, из задних рядов объявляюсь: родители, колхозники, репрессированы…
У-у-у, враг народа, проваливай отседа, пока жив! Хорошо, что не потом сказал, загремел бы в штрафники…»
Орденов не счесть, но судьба - как раз бы для антисоветской киношки с хитрыми раскормленными, как артист Мадянов, замполитами; до падения СССР старик - шестьдесят шесть лет - не дожил пяти годков...
У меня заныло в животе: не оправдаться перед стариком…
Цыган услышал мой жалостный внутренний монолог, он не читал Киплинга, наш чёрный Акела был ещё в силе и славе. И не промахнулся…
Кот сидел-мерёкал на крыше в самом тёмном месте, и так-то весь чёрный, невидимый, как истребитель-бомбардировщик новейшего поколения.
Что его заставило сигануть вниз? Ни минутой раньше, ни минутой позже…
Лёха-директор уже начал обходить костёр горбылей, удалялся от Цыгана…
Через расстёгнутую рубаху Цыган попал Лёхе-директору за пазуху!
Взвыл котяра ещё страшнее, чем из заключения в трансформаторной будке.
Лёха-директор упал как подкошенный, катался по земле, пытался придушить зверя…
Жена Лёхина стояла в растерянности, ничего не понимала…
Старик-кочегар, которого мы полагали дрыхнущим на диване, распахнул калитку, выбежал с топором, сверкающим в лучах тусклой лампочки.
В железную калитку на другом конце двора я выпустил сконфуженного Лёху-директора вместе с его женой.
Так это будет изображено в моей ненаписанной повести. Сдаётся, что так и было…
Все котовы заслуги в деле спасения старика-кочегара я приписал себе, Виктор Михайлович, довольный, хмыкнул: «Хвались да не свались! Софсанна тебе испечёт пирожок с грибами! Жалко, что не пьёшь много лет! Разве на сухую можно жить? Одумайся...»
Зашли в предбанник конторы.
Восторг переполнял, я полез на стену!
Прыгнул на переборку, левой рукой держась за воронец, правой пытался дотянуться до часов-ходиков на той, на невидимой, стороне.
Мерный ход маятника меня раздражал: всю ночь будто стучат по стене палкой.
«Экие фокусы показываешь, не хуже Цыгана! – засмеялся старик. – А где твоя смекалка?»
Старик подёргал дверь в комнату, – заперто на замок, контора!
Раздалось: «Люди-то хуже зверей!»
Это включилось радио, Вера Пашенная, горьковская Васса Железнова. Голосок железный!
«Верно!» – воскликнул старик… По его рассказам, вполне правдивым, так и выходило...
Я выключил и радио, тоже раздражает, если нет возможности прервать его; лазал на чердак, в темноте наощупь отсоединил один проводок, надо было оторвать оба. Починить радио пытался ветер…
Но мы чуяли, что за переборкой есть и кто-то живой!
«Я уж подумал, там, за переборкой, заорали…» – удивился старик, снова приступился к замку.
Ко всякому замку есть ключ!
Виктор Михайлович порылся в карманах: «Видишь, карманы прохудились, новой спецуры Лёха-директор жидит. Мыло мне полагается, тоже жидит… Терпеть не могу Лёхи, всю правду накатаю про него Брежневу…»
"И выгонят тебя! Никому такая правда не нужна! Лёхе же бумагу твою пришлют для принятия мер: гони, Лёха, мыло и спецуру! А ты с директором рассобачишься при всём народе..."
Вскоре всё произошло по моему сценарию...
Ключ какой-никакой за подкладкой отыскался.
Старик чиркнул спичку, закоптил бородку, сунул в скважину, побежал к себе в кочегарку: «Эдак всю ночь пробегаю: то Лёха, то ты. Софсанна опять спросит, почему домой пришёл сонный, на работе кто не давал спать…»
Я курил на крыльце, наблюдал ход белых ночных облаков.
Через полчаса старик прибежал, сунул ключ, повернул, – дверь отворилась…
В римскую полночь я дверь отворил…
Дверь отворил…
Песенка явилась во времена новейшие, это у меня в голове перепады в эпохах, – барометр полетел вниз, на слякоть…
«Видишь, какой у меня наборчик надфилей! – похвастал старик. – А ты на стену лезешь… Ух! – замахнулся шутливо. – Как вы все, ваше поколение, без нас жить станете!»
Мы зашли в распахнутую дверь конторы.
В дальнем от нас окне сидел кот Цыган, светились зелёные глаза…
Не прячь зелёные глаза.
Утри слезу. Доверься мне…
Так завывает современный шоубиз.
Впрочем, «старинный романс» звучит тоже двусмысленно:
Твои глаза зелёные,
Твои глаза обманные…
Конторские - мастер Борман и кладовщица Танька - ушли тёплым вечером, закрыть окно не оглянулись, раззявы, я за них отвечай.
Створки были распахнуты в сумерки, в тусклую зелень крапивы и лопухов…
Вниз головой кот нырнул туда, в траву, в свою стихию...
«Ты со стороны калитки охраняешь, а в окно тебя самого унесут! – засмеялся старик. – Видишь, Цыган и тебя предостерегать являлся!.. Смотри-ка, вот падлы!»
Я шарил по стене, искал выключатель, старику в темноте ещё резче бросились в глаза огненные пятна по всей печке, по всей голландке-столбянке: мене, текел, фарес…
Перекал, недалеко до пожара!
Борман – мастер, прозвище такое, бывший, и его я интервьировал, председатель колхоза – жалуется, что сторожа весной обленились, плохо топят. Улицу при открытых окнах не натопить!
«Палёным пахнет! Чуешь? – старик принюхался. – А ну, дай свету!»
К печке был прислонен ватный тюфяк.
«А, падлы! Борман да Танька семислойная! Лосаются весь день!
Борман в мастерскую перестал заходить, бывало, в обед с мужиками в карты перекинется. Не досуг стало…»
Старик подал мне ключ, поплёлся в кочегарку, на свой диван…
На радио я выпросил магнитофон, позаписывал фронтовые истории Виктора Михайловича, притчи из послевоенной жизни. По сути – интересно, чувствовалась заданность, мало живых интонаций выдал старик, и в нём, неутомимом балагуре, включился внутренний редактор. Некоторые места пришлось пересказать.
Серёга Орлянкин – магнитофон был его – от председателя комитета вернулся расстроенным. «Это ты нюх потерял, квалификацию роняешь... Таких фронтовых историй круглые сутки не переслушать, ветераны среди нас живут, полтинник разменяли, а пусть-ка твой старик расскажет, как он собирается выполнять Продовольственную программу партии… Это не я, это резюме Владимира Ивановича…» Владимир Иванович до того заведовал сельхозотделом в областной газете и не походил на умалишённого...
Серёга не мог долее сдерживаться, заржал с восторгом, кланяясь чуть не до полу и разгибаясь…
Владимир Дьяков, Александр Алексичев, Эдуард Леонидов, Татьяна Пономарёва, Лидия Якушева, Сергей Черепанов. "Профсоюзная газета", 1990 годы.
Фото: Николай Уваров. Картинки на стене - мои...
Последние годы я сотрудничал с «Профсоюзной газетой», при добрейшем редакторе Сергее Борисовиче Черепанове.
Сочинял фантасмагории на целую страницу, с анонсом на первой, про Ельцина и его камарилью. Черепанов читнул, замер: да возможно ли такое напечатать? Быстро нашёлся: «Куклы!»
Телевизорная безобидная бодяга хорошо смотрится, и здесь можно ставить рубрику «Куклы», словно она вписана в Конституцию.
Со временем, до 1998 года, – Ельцин ещё не произнёс «мухожук», – набралось на целую книжку под названием «Трухтраххамон».
Охрана достаёт Иуду Бодунова из воды... Фото: интернет.
Компьютерщик Вова шёл в ногу со временем: «Я вот увижу куртку, а перейду в другой магазин, там цена меньше, тыщу рублей как нашёл! Когда так было?»
Про Черномырдина-златоуста Вова заверстал четыре строчки:
Черномырдину выпала доля, –
И да будет к тому божий дар, –
Прополоть всё российское поле,
Что крапивой засеял Гайдар…
«Больше в макет не входит», – хитрил Вова.
За счёт шрифта, если чуть ужаться, можно на страницу вбить целую книгу.
Корректор Ирина Алексеевна Лукина предложила: «Вова, последняя полоса свободна, пусть там будет окончание…»
Черномырдин схватил в руки тяпку,
Вдоль багровой кремлёвской стены
Нацарапал крапивы охапку
И – заправил Гайдару в штаны…
«…И наших деятелей безумных громи! – предложил зам редактора Коля Уваров, двойник известного оперного певца Хворостовского. – Чего их жалеть! Я попадусь, не жалей Чапаева! Кудрявцеву накати в репу! Графоманов в телевизоре выращивает… Белову изорви рубаху! «Лад» – толстенная книга, а ни одной запятой не намекнул, откуда взялся разлад…»
На Белова у меня накапливался взгляд апологетический, тут-то Василий Иванович в областной газете «Красный Север» и шарахнул подборку антисоветских виршей, наклепал их ещё в семидесятые годы. Публика онемела!..
Чихнув от космической пыли,
Глядим телевизору в рот,,,
Какую страну оскопили!
Какой оскопили народ...
Если советская власть, которой многократно и дерзко пенял Белов, страну "оскопила", то как назвать постсоветский период? К чему пришли в результате головотяпства?
Фото: интернет.
Коля Уваров строил дом. Понадобился опытный столяр. Я повёл Николая к своим ребятам, которые хоть чёрту рамы выставят и снова застеклят…
В проходной вахтёр в вжался в стену: «Ты же умер!» Перепутал меня со столяром Игоряхой, который носил очки…
Бригадир Воробей от имени всех тружеников, затрушенных опилками, объявил: «Никто из наших не пойдёт! Устарели. До дому доползти да по стакану принять…»
Мы с Уваровым повалили обратно. Уваров, быстрый, резкий, и смутил главаря столяров…
На выходе Воробей с укором проворчал: «Тебя знаем, а ты кого привёл-то? Что, у меня глаз нету? Это же следователь…"
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ,
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ НЕ СКОРО…