— Я твоя мать, а не гостья! — заявила мама, поставив чемодан у двери. — Что за глупости ты выдумала? Ключей мне не оставила, встречать не вышла.
Я смотрела на неё, застыв в дверном проёме. Мамины руки — в тонких венах, с привычным золотым кольцом — теребили пуговицу на кофте. Она всегда так делала, когда нервничала. Кофта новая, светло-бежевая, а жест — старый. Родной.
— Проходи, — сказала я наконец, отступая вглубь коридора. — Чай будешь?
Мама хмыкнула, затаскивая чемодан в прихожую.
— Чай? Я к тебе на неделю приехала, а ты меня чаем встречаешь, как соседку?
Я промолчала. Прошла на кухню, включила чайник. Окно было открыто, и занавеска чуть колыхалась от ветра.
— Я тебе звонила три раза, — сказала мама, появляясь в дверном проёме. — Ты трубку не брала.
— Была занята.
— Чем это? — она оглядела кухню. — Посуду, смотрю, не помыла. А работаешь теперь на дому.
— Писала статью, — ответила я, доставая чашки из шкафа. — И да, вообще-то я предупреждала, что сейчас не лучшее время для визита.
— А когда для матери лучшее время? — она прошла к столу, отодвинула стул. — На Новый год ты тоже не приехала. И на свой день рождения — не позвала. И когда Надежда Васильевна из третьего подъезда спрашивает, как моя Лена поживает, я улыбаюсь и говорю: «Прекрасно». А сама думаю — да откуда мне знать?
Я поставила чашки на стол.
— Мам, не начинай.
— Не начинать? — она подняла брови. — То есть я должна делать вид, что всё в порядке? Что дочка в кои-то веки пригласила, а я такая счастливая, что мне позволили приехать?
— Я не приглашала, — тихо сказала я. — Ты сама написала, что приедешь.
Мама махнула рукой, словно отгоняя комара.
— И всё равно, это же ненормально — встречать родную мать как чужую! Я тебя родила, между прочим.
— Я помню, — ответила я.
Мы замолчали. Чайник закипел, щёлкнул. Я налила кипяток в заварочный чайник, накрыла полотенцем.
Мама осматривала кухню — придирчиво, как всегда. Её взгляд скользил по столешнице, по полкам, по занавескам. Я знала этот взгляд. Раньше от него хотелось сжаться, исчезнуть.
— А занавески новые повесила, — заметила она. — Голубые. А были бежевые, я помню.
— Я всё поменяла.
— Вижу, — кивнула она. — Только зачем голубые? Они же на север выходят. Будет темно и мрачно.
Я вздохнула.
— Мне нравится.
— Тебе всегда нравилось не то, что нужно, — сказала мама, и в её голосе проскользнула привычная нотка. — Помнишь, в девятом классе ты хотела покрасить волосы в рыжий? Я тебе объясняла, что с твоим цветотипом это будет выглядеть ужасно. А ты всё равно настояла. И что? Через неделю перекрашивалась обратно.
Я разлила чай. Придвинула к ней сахарницу.
— Я хотела тогда попробовать. Узнать, как это — быть другой.
— И узнала? — хмыкнула она.
— Да, — ответила я спокойно. — Узнала, что мнение других не так важно, как мне казалось. Даже твоё. Особенно твоё.
Мама замерла с чашкой у рта.
— Это ты о чём сейчас?
— Просто мысли вслух, — я отпила чай.
Она поджала губы, опустила чашку на блюдце.
— Что-то ты совсем отдалилась. Раньше мне всё рассказывала, а теперь — как каменная. Будто я для тебя — чужой человек.
— Не чужой, — покачала я головой. — Просто... у меня своя жизнь теперь.
— А раньше чья была? — фыркнула она. — Моя, что ли?
Я промолчала. За окном пролетела птица, скрылась за крышей соседнего дома.
— Надумала себе, — продолжила мама. — Я, конечно, знаю, что ты всегда была... особенная. Впечатлительная. Всё близко к сердцу принимала. И этот твой переезд, и работу новую... Всё после Андрея.
Я резко подняла голову.
— Не надо про Андрея.
— А что не надо? — пожала плечами мама. — Три года прошло. Можно уже и поговорить.
— Нельзя, — отрезала я. — Я не хочу.
Мама вздохнула, поднялась из-за стола.
— Где мне спать-то? В той же комнате?
— Да, я застелила.
Она кивнула и вышла, оставив недопитый чай. Через минуту я услышала, как она шуршит в комнате — раскладывает вещи, вздыхает.
Я смотрела на её чашку. Недопитый чай, след помады. Сколько раз в детстве я видела эти следы — на чашках, салфетках, моей щеке, когда она целовала меня перед школой.
Всё изменилось, когда умер отец. Мне было шестнадцать. Она будто враз постарела — и озлобилась. Её любовь стала душной, требовательной. «Я же для тебя стараюсь», «Я же тебе лучшего хочу», «Я же твоя мать».
Потом был институт, работа, Андрей. Казалось, всё наладилось. Я переехала от мамы, но мы виделись, созванивались. Она смирилась.
А потом всё рухнуло. Снова.
Вечером мы сидели перед телевизором. Мама смотрела сериал, я листала новости в телефоне.
— А помнишь, как мы с тобой в Крым ездили? — вдруг спросила она. — Тебе лет десять было. Ты с пирса прыгнуть боялась, а там мальчик какой-то нырял. И ты мне всё: «Мама, смотри, как он умеет, а я нет». Я тебя тогда учила. Помнишь?
Я кивнула. Помнила. Помнила, как боялась. Как мама стояла внизу и кричала: «Да прыгай уже, трусиха! Все смотрят!» Как сжималось сердце от стыда.
— Хорошее было время, — вздохнула мама. — А сейчас что? Ни в гости не приедешь, ни позвонить толком. Всё сама, сама. Как будто у тебя матери нет.
— У меня есть мать, — ответила я, убирая телефон. — Просто я выросла.
— И что? Я для тебя теперь — никто?
— Я этого не говорила.
Мама покачала головой.
— Да всё ты говоришь. Всем своим видом. Андрей тебя бросил — и ты отгородилась. От всех. От меня — особенно.
Я встала.
— Спокойной ночи, мам. Завтра тебе покажу город, если хочешь.
Она не ответила. Просто смотрела в экран, сжав губы.
Ночью я не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок. За стеной сопела мама. Раньше она храпела — теперь, видимо, бросила курить.
Я думала об Андрее. О том дне, когда всё разрушилось.
Мы собирались пожениться. Я познакомила его с мамой. Она осталась довольна: «Хороший парень. Положительный. С квартирой, с работой. Только мог бы и получше одеваться, но это поправимо».
Свадьбу планировали на июнь. Мама взяла всё в свои руки: и ресторан, и платье, и гостей. Я не сопротивлялась. Привычка.
А потом я узнала, что беременна. Мы с Андреем были счастливы. Он сказал: «Поженимся раньше, в апреле. Чего тянуть?» Маме решили не говорить сразу — она бы начала переживать, торопить, нервничать.
Но она узнала. Пришла без звонка, когда мы с Андреем обсуждали имена для ребёнка.
— Лена, ты с ума сошла? — закричала она с порога. — Ты же на третьем месяце! А живот уже видно! Что люди подумают? На свадьбе все будут перешёптываться!
Андрей пытался её успокоить.
— Да какая разница? Мы же любим друг друга, поженимся...
— А вы вообще кто такой? — набросилась на него мама. — Думаете, раз переспали с моей дочерью, так всё можно? А если бросите её с ребёнком? Как она одна будет? У неё же ничего нет своего — ни мозгов, ни силы воли!
Я помню, как закричала: «Хватит, мама! Уходи!»
А она в ответ: «Я твоя мать, а не гостья! Я всегда буду рядом, хочешь ты этого или нет!»
В ту ночь у меня начались боли. Потом — больница. Пустота. Тишина.
Андрей приходил каждый день. Носил фрукты, книги, молчал. А потом сказал: «Лена, прости. Я не могу. Твоя мама... она всегда будет между нами. Всегда».
Я не плакала, когда он ушёл. Не плакала, когда собирала его вещи. Не плакала, когда мама приехала «помочь» и сказала: «Я же говорила, что он тебя бросит».
Я просто ушла в себя. А потом — ушла от неё. Переехала в другой город. Сменила номер. Начала новую жизнь.
Она пыталась вернуть меня. Звонила с чужих номеров. Приезжала к моей работе. Писала письма. Я не отвечала. Молчала. Училась жить без её голоса в голове.
Спустя два года я впервые ответила на её звонок. Коротко поговорила. Потом — ещё раз. И ещё. Понемногу.
А теперь она здесь. В моём доме. В моей новой жизни.
Утром мама уже хлопотала на кухне, когда я вышла.
— Завтрак готов, — сказала она, не оборачиваясь. — Садись.
На столе стояла яичница, тосты, варенье. Всё, как я любила в детстве.
— Спасибо, — я села за стол. — Но я обычно только кофе пью по утрам.
Мама поджала губы.
— Не выдумывай. Надо нормально питаться.
Я смотрела на тарелку. На аккуратно нарезанные тосты. На салфетку, сложенную треугольником. Всё, как раньше. Когда она решала за меня — что есть, что носить, о чём думать.
— Мам, — сказала я тихо, — я не буду завтракать. Спасибо за заботу, но я давно решаю сама, что мне есть и когда.
Она застыла с чайником в руке.
— Что?
— Я пью только кофе по утрам, — повторила я, вставая. — Это моя привычка. Моя жизнь. Мои правила.
Мама медленно поставила чайник.
— И что мне теперь делать с этой едой? Выбросить?
— Можешь съесть сама, если хочешь.
Я достала кофеварку, насыпала кофе. Мама молча смотрела на меня. Потом вдруг спросила:
— Ты меня ненавидишь?
Я обернулась. Она стояла — маленькая, постаревшая, с тревогой в глазах.
— Нет, — покачала я головой. — Не ненавижу. Просто... я изменилась, мам. Я больше не та девочка, которая боялась тебя разочаровать. Которая делала всё, чтобы ты была довольна.
— И что теперь? — тихо спросила она. — Я тебе больше не нужна?
Я сделала глубокий вдох.
— Нужна. Но не так, как раньше. Не как контролёр моей жизни. А как... просто мама. Которая может приехать в гости. Позвонить. Рассказать новости.
Она опустила глаза.
— Я не умею по-другому.
— Можно научиться, — сказала я. — Если хочешь.
Мама села за стол, механически намазала тост джемом.
— А если я не смогу?
Я поставила перед ней чашку кофе.
— Тогда мы так и будем на расстоянии. Как сейчас.
Она кивнула, глядя в чашку.
— Мне страшно, — вдруг сказала она едва слышно. — Ты всё, что у меня есть, Лена. Когда отец умер... я просто вцепилась в тебя. Думала, если тебя контролировать, тебе не будет больно. Ничего плохого не случится.
— А случилось, — тихо ответила я. — И я справилась сама. Без тебя.
— Да, — она горько усмехнулась. — Без меня.
Мы молчали. За окном шумел город, начинался новый день.
— Я могу остаться на неделю? — спросила мама. — Обещаю... не лезть. Просто побыть рядом.
Я смотрела на неё — и видела не грозную фигуру из детства, а просто пожилую женщину. Одинокую. Напуганную. Мою маму.
— Можешь, — кивнула я. — Только давай договоримся: ты не командуешь, не критикуешь, не решаешь за меня. Ты — в гостях. Я — хозяйка. Это моя территория.
Она молчала долго. Потом, наконец, кивнула.
— Хорошо. Я попробую.
Я подошла и обняла её — впервые за три года. Она пахла всё тем же лавандовым мылом. И я вдруг вспомнила, как в детстве, когда болела, она сидела у моей кровати. Гладила по голове. Рассказывала сказки. До того, как страх сделал её любовь удушающей.
— Я покажу тебе город, — сказала я. — Мои любимые места.
Мама кивнула, теребя пуговицу на кофте.
— Спасибо, — сказала она тихо. — За шанс.
Мы вышли на улицу. Было солнечно. Она взяла меня под руку — неуверенно, словно спрашивая разрешения. Я не отстранилась.
Мы шли медленно. Две разные женщины — со своими шрамами, своей болью и своей надеждой. Мать и дочь, заново учащиеся быть рядом. Не сливаясь. Не растворяясь друг в друге. Просто — рядом.
— Расскажи о своей работе, — попросила мама. И я начала рассказывать. А она — впервые за долгое время — просто слушала.