Я туда так и не вернулся...
Ни на встречи выпускников, ни просто так. Село Нерпа, глухомань в Сибири, километров триста от Томска. Восемь классов, старая двухэтажная школа из дерева, туалет на улице, хороводы на Новый год — всё как в конце восьмидесятых.
Мне было 14. Зима 88-го выдалась особенно лютой. Морозы за сорок, воздух хрустит, снег под ногами трещит, будто ломается. Жили в полной тишине — никакой связи, только радиоточка. Свет мог исчезнуть на сутки, а то и на двое. Но тогда это казалось нормой.
В ту зиму у нас появилась новая классная. Молодая, городская, строгая, но справедливая. Перед Новым годом она решила — давайте, мол, сделаем общее фото, «на память». Привезли фотографа из соседнего посёлка. Старик с «ФЭДом», дрожащие руки, мутные глаза. Щёлкнул пару раз — и ушёл, запахнув шинель.
Фотографии выдали только в январе. Одну повесили на стену, остальным раздали по копии. Я взял свою, вечером на кухне при лампе разглядывал — и сразу понял, что-то не так.
В центре второго ряда стоял мальчик, которого я не знал.
Ни имени, ни лица. Он выглядел... незаметно. Не загадочно, просто как будто не оттуда. Лицо немного смазано, но не из-за камеры — будто никто не может точно вспомнить, как он выглядит. Одет странно: куртка какая-то не по размеру, шапка-ушанка без кокарды. И глаза — тёмные, тяжёлые. Не детские. И уж точно не четырнадцать ему было.
Я показал фото матери. Она нахмурилась: «А это кто?» Я не знал. Пересчитали — шестнадцать человек. А нас в классе было пятнадцать.
На следующий день принёс фото в школу.
Все ржали, шутили, мол, это кто такой? Классная сказала: наверное, кто-то подсел из другой школы — раньше такое бывало. Но ни имени, ни фамилии никто не знал. И в журнале его не было. Ни до, ни после.
Через неделю пропал Мишка. Просто не пришёл. Потом — ещё один. Сначала говорили, мол, «уехал к бабушке», «приболел». Но никто из взрослых ничего не говорил. Дома были закрыты. Потом и говорить перестали. Просто вычёркивали — и всё.
А фото всё это время висело на стене. И с каждым исчезнувшим — тот мальчик на нём становился всё чётче. Не ближе, не крупнее — просто яснее. Словно проявлялся. Через пару месяцев я понял: он не просто лишний. Он был вместо.
В марте я спустился в школьный архив — подвал, туда редко кто ходил.
Ключ был у завхоза, я тогда дежурил. Полистал старые журналы. В восьмом «Б» за 1974 год нашёл: Платонов Артём. Зачёркнут. Красной ручкой подписано: «переведён». Что это значило — в то время я не знал. Ни одной фотки с того года не осталось. Альбомы сжаты, страницы вырваны.
Пошёл к библиотекарше — бабе Зое. Слепая почти, старая. Сказал: Платонов Артём. Она будто сглотнула слюну — резко так. Потом спрашивает: «Кто тебе сказал это имя?» Я промолчал. Она только шепнула: «Он всегда был. В восьмом. Только в восьмом».
Я просто убежал.
Встал утром, собрался и пошёл на станцию. Пешком. Через лес. Мороз под сорок. На третьем километре встретил волка. Он смотрел не как зверь — как человек. Будто знал, кого я боюсь. Я шёл, пока не начал харкать кровью. Меня подобрали в райцентре, отвезли в госпиталь.
И больше я туда не возвращался.
Недавно, разбирая старые коробки, нашёл ту самую фотографию. Старая, мятая. Я был уверен, что сжёг её. Но нет — она осталась. И на ней — те же лица. Только моего нет. А он стоит. В центре. Чётко. Как будто всегда стоял.
Я остался. Но теперь его имя в журнале... А моего — нет.
Ещё больше страшных и интересных историй будут выходить на моей странице. С уважением, Aramuro Media 🖤