«Зверь был в лесу, но лес был в людях»
— из старого крестьянского предания Оверни
Они находили тела на рассвете. Смятые, обескровленные, разбросанные по склонам и оврагам, как будто сам дьявол прокатился по деревне. У многих — горло разорвано до позвоночника. Иногда — головы вовсе не было. И всё чаще — это были дети. Крестьянские, пастушьи, безымянные...
Когда пришёл зверь
Летним утром 30 июня 1764 года четырнадцатилетняя Жанна Буле шла по склону холма, неся хлеб и воду отцу, работавшему в поле. Она не вернулась. Тело нашли в кустах — в изрубленном состоянии, с глубокими рваными ранами на горле и плечах. Волки? — спросили себя крестьяне. Но волки не нападают днём. И не убивают просто так, не унося добычу. В деревне Ланжак, что в провинции Жеводан, началась паника. Это был лишь первый случай из долгой череды нападений. Через две недели — новая смерть. Мальчик, 15 лет. Затем — женщина из деревни Поляк. Каждый раз — один и тот же мотив: тело найдено с повреждениями, характерными скорее для охотника, чем для хищника. Некоторые говорили, что видели крупного зверя с чёрной полосой вдоль спины. Кто-то — что он двигался «почти как человек». Страх, как всегда, быстро вырастает из деталей. До конца 1767 года в этой тихой гористой местности на юге Франции, среди лесов и пастбищ, погибло более ста человек. Нападавшее существо было неуловимо, жестоко и... невозможно. Так родилась легенда о Жеводанском звере.
В XVIII веке Франция кипела противоречиями. Париж жил предвкушением революции, философы проповедовали просвещение. Но Жеводан... это не просто провинция. Католическая церковь здесь была сильнее королевской власти, а крестьяне — ближе к волкам, чем к Парижу. В XVIII веке Жеводан была одной из самых бедных и изолированных территорий Франции. Гористая, лесистая, в стороне от главных дорог и политических интересов Версаля. И потому именно здесь страх принял форму мифа быстрее, чем где бы то ни было. Географически эпицентром ужаса стал север Жеводана — районы Маржери, Лангон, Сен-Шели-д’Апен. В официальных королевских рапортах описывали животное как «огромного волка, с рыжей шерстью и чёрной полосой вдоль хребта». Очевидцы говорили о сверхъестественной ловкости, умении вставать на задние лапы, уворачиваться от выстрелов. Фантазия подогревалась страхом. Люди умирали быстро, без борьбы: зверь словно знал, куда бить — чаще всего в шею. Особенно страшило то, что его жертвами становились дети и женщины, что противоречило поведению обычных хищников. В нём было что-то человеческое.
Лето 1764 года стало началом нового фольклора. Охотники, вооружённые мушкетами, прочёсывали леса. Местные жители организовывали патрули, вооружаясь кольями и факелами. Но зверь словно дразнил их: появлялся в разных местах — в одно и то же время. Однажды — в Сен-Флоре, спустя сутки — в Мальзине. Это не укладывалось в логику звериного поведения. Пастухи начали отказываться водить скот. Женщины — уходить с полей до полудня. Дети — бояться леса, который всегда был частью их жизни. Впервые за долгое время природа перестала быть союзником. Она стала укрытием чего-то враждебного.
Начало охоты — начало легенды
К осени 1764 года убийства продолжались с пугающей регулярностью. Уже десятки жертв. Но главное — не число. Главное — как люди начали говорить о случившемся. Не как о череде трагедий, а как о явлении. Le Bête — «зверь». Так его начали называть в народе. Не «волк», не «животное», а зверь — как если бы само это слово означало нечто нечеловеческое, но разумное. Церковники говорили о проклятии. Один монах из аббатства Сен-Шели даже проповедовал, что это кара за грехи и порочную моду в Париже. Простолюдины шептали об оборотне, о слуге дьявола, спущенном на землю. А местные господа? Они писали в Тулузу, в Париж — просили о помощи. И королевская власть, наконец, ответила. В декабре 1764 года в Жеводан прибыл капитан Жан-Батист Дюамель. Командир драгунской роты из Клермона, опытный офицер. С ним — вооружённые солдаты и инструкция: «Обуздать угрозу».
Дюамель прибыл в Манд — столицу Жеводана — зимой. Снег уже покрыл холмы и сделал дороги почти непроходимыми. Его драгуны — солдаты в высоких сапогах и с саблями у бедра — вызывали у местных смесь уважения и опаски. Они привезли с собой мушкеты, сети, ловушки и… городскую самоуверенность. В Париже казалось, что селяне просто преувеличивают — мол, один волк сеет панику, а народ уже насочинял легенд. Но Жеводан встретил их по-своему. Уже в январе зверь убил крестьянку в нескольких километрах от лагеря драгун. Потом — подростка, прямо на глазах товарищей. И, как будто в насмешку, труп подкинули почти к самой дороге, где проезжал Дюамель. Капитан вёл себя строго: разбивал лагеря, патрулировал леса, расставлял дозоры. Но с самого начала ему мешало всё — снег, холода, недоверие крестьян, и главное — сам характер зверя. Он будто дразнил: нападал в глухих местах, знал, где не ожидают. Когда его пытались загнать — он исчезал. Когда ждали нападения — он не приходил. А когда расслаблялись — он появлялся.
По всем признакам зверь вел себя не как зверь. И это сводило Дюамеля с ума. Он начал подозревать заговор. Говорил о «руке человека», о том, что зверя могли натравливать. Даже высказывал версию о дрессированном животном, будто бы спущенном с цепи. Некоторые солдаты поддакивали, особенно после того, как один из патрульных рассказал: зверь двигался «почти как солдат в засаде». Люди снова заговорили об оборотне. Параллельно местные власти начали бороться за внимание короля. Интендант Лангедока, Бенжамен Д’Апше, вел активную переписку с Версалем. Он был образован, амбициозен и терпеть не мог Дюамеля, считая его грубым воякой, не способным действовать гибко. Между ними началась тихая война: Дюамель — за армию, Д’Апше — за местную знать и волонтёров-охотников. Эта внутренняя борьба только мешала делу. А зверь продолжал убивать.
Весной 1765 года ситуация вышла из-под контроля. Власть теряла лицо. Париж, наконец, осознал: народ Жеводана не преувеличивает. Убийства — настоящие. Паника — настоящая. И самое опасное — политическая угроза: если король не может защитить даже глухую провинцию — чего он стоит? Именно тогда Людовик XV принял решение: отстранить Дюамеля и отправить в Жеводан собственного егеря — Франсуа Антуана, «первого стрелка короля». Это был уже не просто офицер, а посланник монарха. Сам факт его появления должен был обуздать страх. Летом 1765 года Антуан прибыл в провинцию с размахом: с отрядом, пушками, собаками, обозом, переполненным оружием. Он устроил охоту государственного масштаба. Газеты начали писать. Париж ждал победы.
Чучело для двора, трупы для провинции
Он прибыл как герой — седовласый, в расшитом мундире, с мушкетом, украшенным гербом короля. Франсуа Антуан прошёл немало королевских охот, и в Версале о нём говорили почти с благоговением. С ним прибыли десятки стрелков, охотничьи псы, обозы с провизией и боеприпасами. Первый стрелок Людовика XV разместился с комфортом в замке Сен-Шели, окружённый местной знатью. Здесь всё выглядело так, как должно быть на королевской охоте: утренние выезды, трубачи, флажки на деревьях, загонщики. Осталось только, чтобы сам зверь понял, что должен сыграть свою роль — выйти на сцену и пасть в финальном акте. Но Жеводан — не сцена, а дикая, спрятанная в лесах провинция, чуждая пышности Версаля. И зверь считал эти леса своей вотчиной. Первые недели охоты Антуана прошли безрезультатно. Он расставлял загонщиков, прочёсывал овраги и ущелья, но зверь будто чувствовал опасность — и избегал её. Вновь, как то было с драгунами Дюамеля, он не появлялся там, где его ждали. Нападения прекратились, но не потому, что зверь был близко. Напротив — он будто растворился в лесах, дав понять: он не играет по королевским правилам.
А потом, в сентябре, появилась надежда. 21 числа, в лесу Шаз, загонщики наткнулись на нечто. Это было огромное животное — по описаниям, больше обычного волка, с мощной грудью, толстой шеей и зловещей, чёрной полосой вдоль хребта. Оно сражалось яростно, ранило нескольких людей, прежде чем упасть под выстрелами самого Франсуа Антуана. Тело доставили в Манд. Его взвесили: около 60 килограммов, длина — почти два метра. Огромный череп, массивные клыки. Оно действительно не было похоже на обычного волка — скорее, на гибрида: возможно, скрещённого с собакой бойцовской породы. Или, как позже предположат, это был африканский зверь — гиена или иной экзотический хищник, сбежавший с корабля или завезённый ради забавы. Антуан позировал с телом. Его нарисовали. Труп набили чучелом и отправили в Версаль как доказательство: монархия победила. Газеты наперебой писали: зверь пал, справедливость восстановлена, страх — утих. Людовик XV отправил в Жеводан королевскую награду — золотые монеты, хвалебные письма, благодарности. Только вот одна проблема: убийства не прекратились.
Уже в октябре вновь нашли изуродованное тело. Потом ещё одно. На это раз — ребёнок, пастушок из деревушки Соге. Люди в отчаянии смотрели на королевские грамоты, висевшие в местных ратушах, и не понимали: если зверь убит — кто тогда продолжает убивать? Антуан, удовлетворённый своей «победой», к тому времени уже покинул провинцию. Для Парижа всё было завершено. Официально — охота закрыта. Сцена свёрнута. Труп зверя — в музее. Служба — отслужена. Но в лесах Жеводана продолжал бродить кто-то — или что-то. Вся Франция, глядя на эту охоту с расстояния, видела, как трещит фасад монархии. Зверь был убит — но не тот. А может, и вовсе не было никакого одного зверя. Быть может, это было несколько хищников, стая. Официальный Париж не стал вникать. В архивах 1765 года — победа. На земле — трупы. И в следующем году жеводанцы, устав ждать помощи с севера, решили действовать сами.
Человек с серебряной пулей
Прошло почти два года с того дня, как в Версале торжественно провозгласили победу над Жеводанским зверем. За это время он убивал ещё — реже, осторожнее, но всё так же беспощадно. Селяне больше не ждали спасения ни от короля, ни от армии. Они научились жить со зверем. Смерть стала частью повседневного ландшафта. А потом, летом 1767 года, в историю вошло имя, которое не носило мундира, не получало жалованья, не раздавало интервью. Жан Шастель, крестьянин из деревушки Лавер, человек тихий, немногословный и — как утверждали современники — набожный до фанатичности. О нём говорили по-разному. Кто-то — что он был простым фермером. Другие — что когда-то его подозревали в помощи зверю. Были даже легенды, будто именно он дрессировал зверя, а потом решил очистить свою совесть. А может, он просто устал бояться.
19 июня 1767 года он вышел на охоту вместе с двумя сыновьями. Место действия — леса у горы Тенаж, на территории коммуны Соге. По одной из версий, он стоял в одиночку, когда зверь вышел из чащи. Медленно, не скрываясь. И тут начинается то, что и по сей день вызывает у историков вопросы. Шастель, как записано в свидетельствах, открыл молитвенник, прочёл отрывок, а затем произвёл один единственный выстрел. Пуля, отлитая, по преданию, из серебра (ещё один элемент, будто вырванный из сказки), поразила зверя насмерть. На этот раз — по-настоящему. Тело, как и прежде, осмотрели. Существо было огромным, около 60 кг весом, с деформированной челюстью, нехарактерной для волка, и необычной шерстью. Свидетели утверждали, что оно пахло «как гниющее мясо». Повреждения на теле указывали на старые раны — возможно, от предыдущих столкновений. Возможно, это был тот самый зверь. А возможно — ещё один. Но после этой смерти убийства прекратились. Навсегда.
Власти не стали делать из Шастеля героя. Его не вызывали ко двору, не чествовали. Возможно, потому, что признать победу крестьянина — значило признать поражение системы. Победу веры над пушками. Победу земли над столицей. Его имя вырезали на деревенской плите. А зверя — закопали в лесу. Или, как говорят легенды, сожгли. Так кончилась кровавая сага, унёсшая свыше 100 человеческих жизней, большая часть из которых — женщины и дети. Она длилась три долгих года, и не оставила после себя ни одного однозначного ответа.
Что же это было? Один зверь? Несколько? Гибрид? Человеческая рука? И почему именно Жеводан? Историки спорят до сих пор. Одни говорят: это был крупный волк, возможно, мутант. Другие — что это были гиены, привезённые кем-то из колоний. Некоторые утверждают, что это был цирковой зверь, сбежавший и выживший в диких условиях. Есть и совсем иные теории — от организованных убийств до массовой истерии, питаемой слухами и страхом перед дикой природой. Но, может быть, дело не в биологии. Может быть, Жеводанский зверь был не столько плотью, сколько отражением — страха перед тем, что не подчиняется разуму. Перед разложением старого порядка. Перед одиночеством провинции, отрезанной от великосветского Версаля. Перед чудовищем, которое живёт не в лесу, а в сердце времени. В XVIII веке Франция начинала медленно дрожать — под толщей монархии уже чувствовалось напряжение будущей революции. Люди ещё жили с верой в порядок, но зверь, рвущий глотки, напоминал: ничто не вечно. Ни законы, ни короли, ни вера в то, что человек — хозяин всему.