Аннотация:
«Жарким июлем в военном музее Волковыска появляется шведский консультант по оружию и доспехам прошлых столетий. Прибывает гость с научной целью — подтвердить подлинность старинного шлема, найденного директором музея на вершине Шведской горы. Специалист тут необходим, так как шлем запросто может оказаться настоящей реликвией — боевым савойяром таинственного шведского полководца, погибшего в русско-шведской войне XVII века на месте той самой Шведской горы — главной достопримечательности города, овеянной древними легендами. Но с одной лишь этой целью прибыл загадочный иностранец накануне купальской ночи?..»
***
Я ненавижу луну,
я смертельно боюсь луны —
ибо в её зыбком свете
иные знакомые
и милые сердцу места
порой представляются мне
чужими и безотрадными…
«При свете луны»,
Говард Лавкрафт.
Волковыск задыхался июлем. Зной проникал под одежды и в головы, туманя рассудок. Мучила жара и священника, не желающего выходить из «Арсенала Иванчука»: почтенной обители, благодаря которой уж много столетий радуют глаз редкие подлинники смертоносного вооружения. Пока иерей неторопливо откланивался в холле, в прохладную залу никто не вошёл.
Поп и без того долго прощался с работниками музея, оттягивая время; осматривал, что ещё можно освятить и окропить святою водой. Трудно было отыскать сухое место, когда все табуреты, кресла, стены, кирасы, мушкеты и даже чугунные пушки смиренно подсыхали, а выставки блестели благодатью.
Так, крайним взглядом окинув парадную, священник улыбнулся и вышел за порог. В довесок к интерьеру, он изрядно окропил и раскалённые ступени, и кованые двери с исполинскими поручнями из латуни.
На улице раскалённый воздух пробрался в ноздри иерея, опалил горловину, ожог подолы. Он тут же пожалел, что устремился прочь. Пока поп семенил к машине, платье неминуемо промокало, сковывало вольность. Добравшись до авто, священник не попрощался с арсеналом и взглядом. Лишь открутил окошко, завёл двигатель, оглядел полосу, вывернул руль и умчался к церкви, нагоняя прохладу.
Тем временем у распахнутого окна, выходящем на луговую территорию, за которой пролегла проезжая часть, работал директор музея Иван Иваныч.
На шум поповской машины он нервно и фривольно съязвил под нос:
— Ишь как носются и верещат, когда в пекле жарются.
Дело в том, что минувшей ночью директору, толком невыспавшемуся в духоте, отчего-то приснилось тревожное: в сновидении Иваныч ходил неведомо где впотьмах. И ощущал себя страшно одиноким. Весь долгий сон кто-то стучался в дверь перед ним. Которой, правда, директор не мог разглядеть. Не мог Иван Иваныч и спросить: «Кто там?»
Он пытался открыть дымную дверцу, но не мог до неё дотянуться. Дверь всё удалялась, а стук за ней, напротив, становился всё громче. В один момент директор в страшном волнении перешёл на бег. Но запутался в невесть откуда взявшейся верёвочке и упал в водную муть.
И утром, не позабыв тревожного сна, вслух в нервном отчаянии объяснил себе так:
— Что же, во сне я потерял и веру, и Христа?..
И вот днём, на беду, вспомнил Иван Иваныч об этом сне. И вздрогнул на стуле. Потрогал грудь и не нащупал креста.
— Боже! Опять потерял.
Разволновался, пошарил по карманам. И не обнаружив нательного, сморщился от досады.
— А ведь был знак!.. — расстроился Иван Иваныч, спроецировав увиденный сон на потерю крестика.
Но, чтобы выдумать хоть какое-то оправдание, обрадовался не без лукавства, стыда и тревоги. О том стал радоваться, что таким знойным летом утеря — оно и к лучшему.
«Иначе, — пестовал Иваныч своё жалкое оправдание, — верёвочка в такую жарень шею резать будет».
И вот, не ожидавший в столь горячий денёк чего-то особенно плохого, кроме уже случившегося — утери креста, директор вдруг слышит рачительный звон подков. Этот необыкновенный стук окончательно отвлекает Ивана от работы. Пятой точкой труженик вмиг отмечает, что мостовая под копытами елозит и дрожит.
— Не хватало ещё!..
И действительно: помимо зноя, голова директора вскипала ещё и от работы (и болью своей обещала взорваться к сумеркам). Да, годы ему вновь напомнили о себе. К тому же Иваныч не выспался, пришёл на работу раньше обычного и сразу засел за отчёты, корпя над ними безвылазно. Потому Иван Иваныч не поднял глаз сразу. Не прошло и минуты, как услышалось лошадиное ржание.
— Это ещё что такое? — театрально, но попусту вопрошает директор.
Но тут же забывает о странном, постороннем звуке. И продолжает работать. Тишь, в которой не нашлось места скворцам, давила тисками голову, пищала в уши. Иваныч наконец отрывает красные глаза от разрозненной стопки документов.
Жмурится, тянется в пиджаке, но тот не даёт свободы. Снимает пиджак, протирает глаза. Оглядывает кабинет — всё, как и прежде. Занавеска на старых рамах ослабла окончательно: ничуть не колыхнулась, пока Иван на неё пялился.
— Работа с отчётами сведёт меня в могилу слепцом: быстро и неминуемо, — подытожил результат своей работы Иван Иваныч.
Вдруг разомлевшего директора обдаёт ледяным воздухом, от которого сидящий вздрагивает. Гром с оглушительным треском проносится мимо, сотрясая стёкла и доспехи в соседних залах. И сразу, без долгих собирательств, город накрывает спасительная дождливая пелена. За минуту Волковыск заливает по лодыжку.
Иваныч, изумлённый столь разительной перемене, плохо подумал о синоптиках. И впервые хорошо за сегодня — о погоде. Он спешно встаёт и сунет длинный нос в раскрытое окно, прямо под капли. Но тут же раскрывает рот: у самых ставней перед ним возникает высокий, как оглобля, кривой в плечах мужичина.
И тут директору показалось, что он ослеп окончательно: белое полотно застелило глаза. А потом человек отошёл. Тогда и зелень, и небо над ним вернулись в очи перепуганного Ивана. Оказалось, мужичина повёл плечом и свет отразился от его белоснежного, лоснящегося смокинга прямиком в сетчатку Иваныча, на мгновение ослепив уставшего труженика.
— Возня с проклятыми отчётами сведёт вас в могилу слепцом. Вы правы, Иван Иваныч, — со знанием дела заявил басовитый владелец огромного, вытянутого и кособокого лица.
Нос его, такой же несуразный и непомерно огромный, косил вниз и дрожал хрящом: вынюхивал колокольчик, торчащий из левого лацкана. Вызывающее поведение и смехотворный акцент иностранца взбурлил в директоре дикое замешательство.
— Покуда мокну, — продолжал гость, — нет смысла выторговывать время на осмысление, почтенный Иван Иваныч. Всё слышали, всё поняли. И знаете, что это — правда.
Наконец Иван пришёл в себя — и правда не показалось. Он старательно пригляделся к незнакомцу, стоящему под окном в клумбе. Но не узнал нахальной физиономии.
— Вы позволите? — мягко шепнул чудик.
Гость подошёл к окну вплотную, отмахнул руками директора и прыжком забрал половину побелки на свой белый пиджак со штанами. С усилием твёрдого намерения мужичина наполовину взобрался на подоконник. Его длинные руки дрожали: вогнутые локти почти соприкасались вовнутрь. Остальная половина вошедшего, во главе с ногами в блестящих белых туфлях, добивала поникшие головки нарциссов.
— Вы поможете?
Ивану Иванычу ничего не оставалось как помочь. Ухватив гостя за руки, он втащил промокшего наглеца внутрь. В скучное место, которое взяли в осаду срочные отчёты.
Пока Иваныч тащил иностранца, внимательный глаз директора заметил поодаль телегу. И повозка не просто покоилась, а была запряжена. На чёрном и заплесневелом облучке покоился горбатенький старичок в меховой шапке и зимнем тулупе. Он сидел, мок и чего-то ждал.
Директор, позабыв о госте, из кабинетных потёмок вылупляет очи. И со всей силы щурит глазки в извозчика. Но не успевает рассмотреть старика. Ибо прямо в ухо несчастному трудоголику раздаётся звук непомерной мощи, который задевает окошко, отчего то противно трещит.
Затяжной свист, разметавший к чертям собачьим беспощадные бумаги, вонзается в ледяные и синие уши возничего. Тот вздрагивает, кричит неведомо что и с размаху опускает на конские, исхудалые бока раскалённые вожжи.
Конь пыхтит пуще прежнего, дёргается и, примериваясь, выбивает ко двору музея горстку камней. Так, с окриком, который уже позабыт самим временем, старик вдобавок бьёт лошадь длинным кнутом. Та взбрыкивает и уносит кибитку прочь.
За спиной раздаётся:
— Ну и жара! Ну и подоконник! Ну и дождь! Зато как идёт свист по такому прибитому влагой зною… Как по влажному льду!
На этом Иван Иваныч, наконец, приходит в чувство.
— Простите, но кто вы такой?
Меж тем хозяин кабинета убеждается, что гость ой как непрост. Тот ставит под стол портфель, вытягивается до самого потолка и щекочет его макушкой.
— Разве музей не оповещали о моём приезде письмом? Восковая печать, старый пергамент?
— Вы тот самый шведский консультант по оружию и доспехам XVII века?
— К вашей услуге!
Гость кланяется до пола. Его длинные и чёрные, как смоль, усы чешут половицы.
— У меня длинное имя, почтенный директор. Но для простоты зовите меня Магнус Делагарди. Или мсье Делагарди.
— Как вам угодно, мсье Делагарди, — находит слова Иван Иваныч и разводит руками. — Но как же так? В окно и без предупреждения… К тому же, я очень занят. Срочно надо, до обеда, отправить важнейшие отчёты, не терпящие отлагательства.
— Я могу сесть? — холодно осведомился гость.
— Разумеется, мсье Делагарди.
В тот миг темень уселась на Волковыск. Быстрый и нещадный ветер жменями посрывал листья с орешников. И даже черепица у ближайших домов застучала от порывов. Вдалеке закричали дети, ибо где-то рядом вонзилась молния: громыхнуло над их мокрыми головами.
Швед, дождь с которого натёк на расшитый ковёр, рухнул в кресло у двери. Мрак, пробравшийся в кабинет, насытил тени. И наполовину скрыл массивную фигуру иностранца. Впредь директору пришлось говорить с чёрным, кособоким силуэтом.
— И прежде, чем мы приступим к разговору, — начал усевшись на своё место Иваныч, — я хотел бы понять: отчего же в окно? Это некая древняя шведская традиция?
На это гость залился хохотом. И не ответил.
— Что же, ваше право, мсье Делагарди. Чаю хотите? Иль кофе?
— Ничего из предложенного. Я бы выпил валашского вина в такую погодку. Но у вас, думаю, такого не водится. Редкий зверь. Но греет в стужу добротно, а в жару — остужает.
Иван кивал, не смотря на гостя: глядел на часы. И поражался быстроте времени. Ему и без того всегда казалось, что отчёты забирают всё его время.
— Честно признаюсь, — неловко сказал директор, — у нас не так много времени: я бы хотел отправить важнейшие отчёты, не терпящие отлагательства. Я дико извиняюсь, но, может, отложим разговор на другой день?
— Вы что, погоните меня по дождю?
И действительно. Как же о ливне Иван Иваныч то не подумал.
— Ой, а вы правы… Куда уж, в дождь.
— Видите? Сама судьба велела вести разговор сегодня. Сейчас.
Иванычу было стыдно как никогда. Но что он мог поделать? Отчёты не требуют отлагательств. И срок хозяевами был поставлен железно — до обеда. Тут Иван решил не давать наглецу воли в словах. Но как именно осадить не придумал.
И лишь промямлил:
— Поймите, отчёты — дело первой важности. А доверять такое дело чужим рукам не имею привычки. В конце концов, на них строятся все выводы об эффективности…
Швед пренебрежительно морщит лицо и машет рукой, мол, довольно.
И парирует:
— Вы переживаете из-за отчётов, из-за этой кучки бумажек. Скажите, почтенный директор, вам действительно не о чем больше переживать?
Иван Иваныч, премного переживающий об отчётах, сразу услышал презрение согбенного в кресле. Иностранец с откровенно кривым и пугающим лицом-лепёшкой, чернявыми усами и косматой бородой, в которых спрячется от отчётов и сам директор, если того захочет, смотрел из темноты насмешливо.
— Сегодня — не о чем, — отчеканил Иваныч, гордясь своей исполнительностью. — Но раз приехали, то документы, в таком исключительном случае, подождут.
Глаза шведа блестели неприкрытым отвращением. А длинные пальцы издевательски крутили ус. Гость крутил их потому, что знал — о таких усах мечтал сам Иван Иваныч. Но таких, по вине природной, ему никогда не суждено было взрастить на сушёном подбородке.
Скорчив директору всё своё недюжинное недовольство и презрение, швед вдруг меняется в лице.
И бросает хлёстко:
— Я приехал сюда не для того, чтобы разговаривать об отчётах… И так, решено! Эти бумажонки, какой бы важностью не обладали, не принесут вам, почтенный, проблем.
— Хотелось бы верить, — говорит нервный Иван, корча улыбку.
Но в душе о них всё же очень переживает.
— Верьте мне, почтенный Иван Иваныч. Так и будет! С этого мгновения ваше начальство взяло, да и позабыло вас напрочь. А ещё весь ваш музей с вашими отчётами: важными и неважными!
На этих словах гостивший вытащил из-под сорочки нечто круглое на цепи. И ударил огромным перстнем, как оказалось, по великолепному медальону. И что-то произошло. Вдруг директор почувствовал себя хорошо: стало как-то легко на душе. А думы об отчётах унеслись в далёкое царство под названием Неважное.
Но с лёгкостью пришла и тревога. Иваныч понял, что имеет дело с человеком непростым. Человеком более могущественным, чем все те, кто требуют отчёты к обеду. Вероятно, беседует с колдуном. Или ещё хуже — с масоном!
Иван захотел было осениться крестным знамением. Но вновь, не без стыда и горечи, вспомнил о потерянном крестике. И почему-то не перекрестился. А швед, тоже не ясно отчего, улыбнулся до самых ушей.
Тут Иваныч, глядя на дурацкую улыбку собеседника, ещё вспомнил о его документах, об учёном его удостоверении.
— Простите, мсье Делагарди, но можно взглянуть на ваши документы?
— Вы, белорусские, не верите на слово. Понимаю: люди обстоятельные, люди службы.
Швед подошёл к портфелю, порылся и протянул документы в непомерно огромной, как лопата, руке. В ней лежали паспорт и корочка профессора шведского университета.
Иван Иваныч мельком глянул документы и тотчас отдал. Ему стало неловко оттого, что вообще о них заикнулся. И потому не стал вчитываться в строки. Увидел там и там главное — слово sverige, и вернул чужое.
После этих мыслей, а ещё из-за улыбки гостя, директору стало как-то развязно; он ослабил галстук. А потом вовсе снял и упрятал в шуфлядку. Пиджак повесил на стул. Швед сделал то же самое. И в такой новой, непринуждённой обстановке пошёл разговор о госте и его намерениях. Прибывший начал с того, как добирался до старинного города Волковыска. А потом, когда все темы чужими людьми оказались изжиты, уставился на директора.
— Вам, уже немолодому человеку, невероятно свезло! — начал швед вдохновенно. — В столь тоскливые годы, стеснённые бумагами, креслом и официозом, обнаружить, — подобно озорному мальчишке, — такую эпохальную находку, как шлем одного из полководцев Карла Х! Да ещё и там, где копали не раз.
— Премного благодарю за неподдельный восторг, дорогой гость. Дело в том, что… Вы, верно, не знаете… Но перед теми самыми раскопками в холм ударила молния невероятной силы. И частично, но разрушила уникальную поверхность Шведской горы в виде чаши. Видели вершину до молнии? Нет? А теперь её такой не увидеть. Верхний слой оказался сильно повреждён. И я, ведомый сном, приснившимся накануне, выпросил разрешение на новые раскопки. Подумал, раз уж такое случилось, гора потрепалась и покров сгорел, можно попытать счастья в тех местах, которым ранее уделяли меньше всего внимания.
— Никак, вас направляла рука провидения.
«Каких только чудиков не бывает!» — удивлялся Иван.
И проглотил согласие со словами шведа о провидении. И потупил глаза, злой на себя и на невесть откуда взявшегося гостя.
«Не человек, а чума!» — гневался в мыслях Иваныч.
И понемногу удовлетворял этим своё раздражение.
— Верите в вещие сны, почтенный Иван Иваныч? Ваш был таков? — издевательски спросил сидящий во тьме.
Директор не сразу удостоил любопытного ответом. Он нацепил улыбку, выиграл времечко и поразмыслил: захотел, вдруг, поделиться с гостем одним секретом… Но в нём таилось нечто мистическое, чего Иван сам в глубине души опасался. И чего старался не вспоминать. Ибо всегда, сколько себя помнил, боялся призраков.
Дело в том, что Иван Иваныч на раскопках видел своего деда. Тоже историка и археолога, но давно почившего. Явно призраком, дедушка стоял на месте, под которым шлем и был обнаружен.
Разновидности савойяр, находка устрашала характерным забралом: прорези для глаз имели форму глазниц черепа. А щели для носа и рта были так мастерски исполнены, что смотрящему на столь искусный головной убор виделся не шлем вовсе, а рожа ожившего мертвеца.
Про встречу с дедом кроткий директор никому не рассказывал. И брал все лавры по поводу находки себе, думая, что дедушка не слишком обидится. В конечном счёте, зачем тогда появился перед внуком?
— Был ли мой сон вещим? Именно таковым. Но, не будем… Вернёмся к шлему.
Швед устремил взор к виноградному небосводу, затянутому жменями туч.
— Есть много предположений, чей это может быть савойяр, — настроился на рассказ Иван Иваныч. — Судя по исторической хронике, из которой не вылажу как из этих бумаг, это вполне может быть шлем…
Глаза иностранца пустили искры, опалив тени.
— Самого графа Густава Габриэля Горна! — перебивает сидящий в тенистом углу. — Ибо известно, что фельдмаршал Горн ушёл к праотцам как раз в середине XVII века. И правда: кому как не ему, опытному вояке, посвятившего жизнь погоне за смертью, посчастливилось нагнать старуху на этой славной земле?
— Да, вы правы. Именно к его имени и склоняюсь в собственных выводах. Правда, известно, что сама фигура покрыта тайной. И поход господина Горна в Западную Беларусь не меньшая загадка, чем его предполагаемый савойяр.
— Которую я прибыл помочь разгадать…
— Если бы рыцарь Густав Горн был личностью, скажем так, летописной, — накатом продолжил директор, — то это бы сняло многие вопросы. И разъяснило важные моменты. Однако судя по всему, граф был лицом тайным. Не чурающимся, тем не менее, брать в руки клинок и вести карловские войска. Но пока вы не подтвердите подлинность найденного шлема, вся эта история с полководцем Горном — только легенда для мальчишек.
— Замечательно поёте, почтенный Иван Иваныч! Скажите, только честно: считаете ли савойяр фельдмаршала своим? Принадлежащим только вам?
Директор тотчас возмутился на подобную наглость. И захотел парировать официозом, мол, что за странный вопрос? Конечно, нет! Ведь шлем, как и всё, что находится в нашей земле, принадлежит государству, обществу и самой белорусской истории.
Но перед самым началом этого скучного ответа Иван закусил губу. Он едва не соврал. Да, именно так: Иваныч считал савойяр Густава Габриэля Горна, таинственного военачальника Карла Х, по одной из легенд павшего на месте Шведской горы, своей единоличной собственностью.
Будучи неудачливым и средненьким археологом по жизни, директору к преклонным годам вдруг свезло: на зависть многим в профессии он взял, да и нашёл в толще изученной земли, на Шведской горе, прекрасно сохранившийся головной убор мистического графа — легендарной персоны из прошлого!
И, удовлетворившись савойяром, более ничего не желал в скромной жизни Иван Иваныч. Правда, спустя некоторое время, в глубине души он залелеял скромненькую надежду на очередную громкую находку.
Но шли годы, и в эту короткую биографию упала ложка с дёгтем: директор окончательно утратил дух авантюризма. И стал обыкновенным управленцем «Арсенала Иванчука», плечи которого укутали бесконечные отчёты и прочие документы.
Так, после находки Иван переменился. Он стал страшным собственником во всём. В семье — по отношению к жене и детям, в еде — к остаткам праздничных блюд, в личных вещах — к ложкам и вилкам, на работе — ко всему подряд… От этой его сатанинской черты мучились и предметы музейной экспозиции. Ибо Иваныч стал глядеть на них как на то, что должно было радовать сугубо его хозяйственный глаз.
А уж со шлемом директор и вовсе определился сразу — его он, и точка. Сама судьба, сам покойный дед в виде призрака помог Ивану Иванычу отыскать савойяр там, где многие разы копали коллеги до него в советское время. Они не нашли, а он нашёл. И потому шлем фельдмаршала Густава Горна — персональный артефакт Ивана. Так думал директор. Так и ошибался, причём самым роковым образом.
— Так что же, почтенный? Ваш савойяр, аль нет? — настаивал швед.
На этом Иваныч натурально вскипел; на сухих щеках зарделся багрянец.
— Никак не мой, уважаемый мсье Делагарди. Этим вопросом вы меня оскорбляете. Шлем принадлежит…
— Государству, обществу и самой белорусской истории, — с совершенно неприкрытой издёвкой досказал за директора вконец обнаглевший гость.
Догадки мистического свойства Магнуса Делагарди Иван Иваныч решил игнорировать. Потому что вопрошать о них стало бы для директора признанием, что перед ним в тёмном углу таится не шведский профессор, а всеведущий чёрт.
В обыкновенной жизни Иваныча хватило сверхъестественного… Призрак деда всё ещё оставался тяжёлым испытанием, которое внук до конца не пережил и старался забыть, но всё никак не забывал.
— Ваше беспокойство понятно, почтенный Иван Иваныч. Вы до сих пор в толк не возьмёте, что мне от вас надобно… Так давайте начну рассказывать. Дело в том, что я нуждаюсь в помощнике. В таком, которому не чужд лихой авантюризм.
— Что вы имеете в виду? — искренне озадачился директор.
Швед начинает безумно. И это безумие разит Иваныча наповал.
— Я приехал на волковысскую землю не только ради вашего савойяра. Вы удивитесь, почтенный директор, но дела личного характера, зачастую, бывают важнее дел общественных… Словом, я тут для того ещё, чтобы отыскать могилу моего далёкого предка. Того самого полководца Густава Габриэля Горна, которого храбрые шведские воины, с помощью собственных касок, погребли на месте горы, сделав эту самую гору Шведской. Вы же знаете подробности этой легенды, не так ли?
Иван кивает, не закрывая рта.
И пребывая в эдаком удивлении, протестует против убеждения собеседника:
— Сия легенда — всего лишь красивая сказка. Подобная легенде с разбойниками Волоком и Высеком, основателями Волковыска. Ведь давно известно, что из себя представляет Шведская гора с Муравельником и Замчищем. И даже если шлем окажется настоящим, то вряд ли на глубине лежит погребённый полководец.
Иностранец натянуто улыбается.
И задумчиво парирует:
— Сказка ложь, да в ней намёк… Откуда, по-вашему, в толще горы взялся савойяр?
— Откуда? — изумился Иван Иваныч.
Поворот разговора всё больше обезоруживал директора.
— А дело это известное!.. — восклицает он, взмахивая руками. — Через наш город в старину проходили шведские войска. Которые, между прочим, затянули пушки прямо на гору. И уже со шведов обстреливали позиции русских войск и город в низине. Меня другое удивляет: почему никто до меня на него не наткнулся?
Растерянный Иван собирался с мыслями. Настоялась добротная пауза. Директору было невдомёк, что подобное приходится объяснять столь учёному гостю.
— Значит, — добивал швед, — вы хотите сказать, что археологи до вас только чудом на савойяр не наткнулись?
Иваныч кивнул. И весь разговор, с самого его начала, неосознанно и безжалостно мял листки с отчётами. Всё комкал и комкал, рвал и рвал документы нервными, дрожащими пальцами. А когда не портил бумаг, то зачарованно косил на часы. Не отмечая, правда, убегающего времени.
Иностранец это заметил: сие ему очень не понравилось. Гость совершенно не переваривал людей, не умеющих расставлять приоритеты.
И потому выразил раздражённость с присущей его природе издёвкой:
— Всё возможно, почтенный Иван Иваныч. Пушки на гору, говорите?.. Да, люди тогда были обстоятельнее: не волновались по пустякам и всяким там отчётам! А делом занимались. Делом!
Очередной камень в огород, пущенный метко, угодил директору в лоб. И он, вновь глянувший на запястье, понял, что прошло уже почти три часа! А они всё ни до чего не договорились. Иван злится, окончательно мнёт порченые листки.
И заявляет срывающимся голосом:
— У меня, право, не так много времени. Отчёты, которые владельцы и так ожидают сегодня, точно нужны будут завтра. Так что давайте ближе к делу. Простите, уважаемый мсье Делагарди, но я никак не могу уделить вам целый день. К тому же, только лишь на несправедливые подколки в мою сторону. И на разъяснение вам о важности наших отчётов.
Тут происходит неожиданное: швед подпрыгивает с кресла и едва не бьётся головой о потолок. А затем безмятежно поправляет запонки.
И с недовольным, раздосадованным, но каким-то облегчённым видом сообщает:
— Мне жаль, что я в вас ошибся. И пускай кровь ваша ещё не остыла окончательно… И пыл её помог вам докопаться до шлема… Однако же большей частью она кипит по сплошным пустякам. Слушайте совет: не тратьте её скорый бег на никчемные отчёты, почтенный Иван Иваныч. Иначе оставите продуктивные, зрелые годы меж этих пыльных стопок.
Гость указал непомерной дланью на горы бумаг на столе, на этот сплошной бардак.
И продолжил, одевая подсохший пиджак:
— Ах да, ваш дед, кстати сказать… Способный историк, коему вы однажды поклялись в верности профессии, способствовавший вашей драгоценной находке, становится всё больше вами недоволен. Я передам ему… Ваши скорые сожаления. К коим вы, конечно же, придёте слишком поздно. Разумеется, передам тогда, когда настанет мой час говорить… С мёртвыми. Ведь я так стар… И так много ещё предстоит сделать. И потому вдвойне жаль, что вы мне не помощник. И втройне, что тусклые звёзды, подобные вам, не сгорают пораньше!..
Эту вопиющую речь директор невольно подчеркнул открытым ртом. Он подбирал достойные слова, разящие в ответ. Но лишь безвылазно запутался в мыслях. Бедный престарелый управленец, как он опешил в последнюю минуту!.. И сколь многое открыл ему этот пространный швед в белоснежном смокинге своей вычурной, как борода, речью.
Но когда Иван уже был готов сказать что-то связное, предложить пройти к экспозиции со шлемом, сделалось до стыда поздно. Иностранец протяжно высвистал таинственную карету. Копыта вновь загремели по брусчатке, заржала лошадка.
И высоченный человек, этот мсье Магнус Делагарди, обозначившийся шведским консультантом по оружию и доспехам XVII века, галопом вышмыгнул в распахнутое окно. Стопы отчётов взметнулись ввысь, учинив прощальный танец.
Свист хлыста хлопнул мокрыми ладонями по ушам Ивана Иваныча. А искры в ногах ржущего животного озарили смотрящего на всю эту катавасию директора, выбив того из колеи: он обессилел и упал на стул.
Кибитка же, подпрыгивая и громыхая, потащила высокомерного и всеведущего гостя подальше от старинного «Арсенала Иванчука». Подальше от директора и проклятущих отчётов. Куда? А чёрт его знает!
Никто, включая управленца, не знал ответа на сей вопрос. Иван Иваныч же, ещё в самом начале беседы с гостем, хотел предложить услуги юного практиканта и начинающего археолога Вадика. Юноша, возможно, помог бы шведу найти что-нибудь о покойном предке.
Хоть Иваныч и сомневался в том, что по нему в архиве есть хоть бы слово: настолько таинственным военачальником прослыл Густав Габриэль Горн в войне между русскими и шведами в XVII столетии.
Конечно, скорее всего вышло бы так, что Вадик залез в музейную кладовую зазря. Но так бы он хотя бы убедил наглого гостя в том, что его версия с погребением шведского полководца Горна — чистый вымысел.
Но к досаде своей, Иван не вспомнил адреса своего подопечного. Студента в тот день не было на практике, потому Иваныч пытался упомнить адрес его дома. Но так и остался даже без улицы в голове. Потому директор решил так: зачем позориться, если не знаешь главного в этом моменте — адреса своего работника?
Он ещё долго вспоминал этот самый адрес. Но цифры из отчётов старательно мешали. И когда уже иностранец был готов сигануть прочь, начальник вспомнил адрес своего работника. Но то было уже не ко времени и не к месту.
— В другой раз, — только и прошептал Иван Иваныч, глядя вслед уехавшей бричке. — Куда ему деться? Будет день и будет пища…
Директор почему-то всегда думал, что людям взаправду некуда деться в этом маленьком, старинном Волковыске. А ещё думал, но чаще всё-таки знал, что именно возня с бумагами и есть его главный позор. Но лишь думал, ни с кем об этом не говорил и исправно отчёты делал, заедая совесть как шредер заедает бумагу. Меж тем шредер так ничего и не жевал, ибо давно подавился листами.
Но Иван всё равно опозорился. Потому что швед, когда ещё сидел перед нервным директором, прочёл его от черепа до нейронов. И понял по сумбурным мыслям Иваныча многое о юном археологе Вадике, чьё горячее сердце было ещё горячее, чем у пожившего начальника. Ибо расположено оно было, по своей сути, лишь к старине, госпоже истории и его величеству авантюре.
Иван Иваныч же, потупив очи в окно, всё полнее сформировывал мнение о шведском госте: очень ему не понравился персонаж.
— Ни вести себя, ни говорить не умеет, — справедливо осуждал директор. — Так ещё и издевается страшно. Право: не человек, а нечисть! Но что уж поделать? Кого прислали, с тем и работать.
Однако же и в этом своём осуждении, как в отчётах, Иваныч из-за преклонного возраста плутал аки в тёмном лесу. Ему хотелось знать, откуда швед знает про его обещание деду работать по профессии?
И про то, что именно дедушка своей фигурой подсказал место необычайной находки? И предавшись этому вопросу полностью, директор арсенала ещё не скоро окинул стол поникшими глазами. Снова вспомнил деда и горько сморщился, едва не расплакавшись.
Потому что осознал, наконец, правду о себе, о которой не соврал проклятый гостивший: за отчётами этими и пройдёт остаток его невесть какой жизни. А его единственный значимый подвиг со шлемом может статься последним. Как, в скором времени, и подделкой.
Но уж от этого точно некуда было деваться. Иван Иваныч боялся ответов, боялся шведа. И ещё пуще боялся недоделанных отчётов, лежащих, как и прежде, под его горбатеньким носом.
***
Вязкая, как комья мокрой паутины, облачная масса послушно поплыла, не отставая, вслед за мужичиной, сбежавшим из «Арсенала Иванчука». Куда? К одной из старейших улочек города Волковыска — на Медведева.
Сидя в экипаже по струнке ровно, зыркая глазами и водя носом подобно псу-ищейке, швед не торопил своего сумасшедшего кучера, съёжившегося на облучке в драной шубе и волчьей шапке.
Напротив, иностранный гость велел править с чувством аристократической прогулки. В том числе потому, что ещё на подъезде вынюхал дух юношеского авантюризма. И верно расслышал пульсацию молодого, страстного сердца практиканта Вадика.
Лениво треская прогнившими досками, карета въехала на узкую и затишную Медведева. Старинная улица же, по привычке, и не думала пробуждаться от затянувшегося сна. Ни фырканье клячи, ни стук ободов о брусчатку не мешали ей пребывать в неге тишины и покоя.
Когда куцая кибитка проколесила в самые дебри старины, швед наказал горбатому Вацеку править медленнее. Ибо насыщение ещё живой стариной было наилюбимейшим занятием вычурного иностранца. С каждым оборотом обитого сталью колеса, он с величайшим упоением погружался в закуток позабытого самим временем Волковыска.
Шведа от удовольствия и жары знатно разморило. Он даже вздремнул и потому не заметил, как на плесневелой бричке немой Вацек подкатил к парадной древнего дома, венчающего покойную улицу. Пассажир не без улыбки всмотрелся в фасад величавого особняка — обитель того самого Вадика.
И вот, вновь бодренький гость обивает белой подошвой крыльцо. Звонит в тренькающий звоночек. Вскоре худой, как щепа, хозяин отпирает тяжёлую, дубовую дверь.
— Доброго здравия, любезный! Меня зовут Магнус Делагарди. Ваш директор, почтенный Иван Иваныч, отрекомендовал вас как знатока музейных архивов… Вы позволите войти?
Швед повёл крючковатым носом и разнюхал, не кланяясь, Вадика.
— По каким законам живёте?
— Чего? — опешил юноша.
Веки его застыли, а члены выгнали кровь и окоченели. Вадик хотел было убежать, да не смог. Над ним навис длиннющий, с широченными плечами денди в белоснежном смокинге. Парень подумал, что опоздал ко Второму пришествию. И вот, некий ангел заботливо явился за ним, опоздавшим. Но Вадик щурился на незнакомца и совершенно не был уверен, правда ли так сильно блестят ангельские глаза…
— По божеским аль учёным? — настаивал посетитель.
— По учёным, — неосознанно и не лукаво ответил юноша.
— Ах, как хорошо, — просиял швед. — А то у вас оконца узковаты, а у меня колени выбиты.
Уже после этих слов Вадик хотел, но чего-то не решался шмыгнуть в особняк и запереть дверь. И зря. Потому что незнакомец сунул пальцы в рот. И так свистнул, что аж тюльпаны с геранями посрывало. На это радостно отскрипела телега, стоящая у кованой калитки.
А гнутый годами возничий, в латаной шубе и шапке из волчьей шкуры, со всей мочи наградил кобылу хлыстом. И та, в сей раз не мешкая, с гоготом рванула копытом брусчатку славной улицы Медведева. Да так, что булыжники обтрепали крону векового орешника. И после этой проказы бричка с грохотом умчалась прочь.
Пока Вадик на всё это щерил да протирал зенки, не успевая обронить слов, назвавшийся мистером Делагарди нагло отодвинул практиканта. И влез могучей фигурой в проём. Кривым, съехавшим локтем мужчина зацепил косяк и сделав поворот вокруг оси, зашагал по сеням вглубь дома.
— И нет, только не думайте меня отшивать, приветливый Вадик! — раздалось уже где-то в гостиной. — Я не какой-нибудь бродяга. А специалист по оружейному делу позабытой эпохи! Приехал на помощь вашему музею. Надобно поговорить о шлеме! Лейте скорее чаю и заведём беседу — у нас почти нет времени.
— Вы тот самый учёный? — прокричал вослед озабоченный юноша.
И стал догонять беспардонного иностранца.
— Вы только что из арсенала?
— Оттуда. Аккурат перед вами захаживал к Ивану Иванычу.
— И что скажете? Понравился?
— Непростительно нервный. И к тому же пропащий. А это, знаете ли, мёртвый дубль… Отчёты сведут его в могилу. Напомните ему об этом при встрече. А то меня он не воспринял всерьёз.
— Я про «Арсенал Иванчука», мистер…
— Мсье Делагарди.
— Так что с музеем?..
— С музеем? Стоит ваш музей величавый, стариной дышит! — вдохновенно ответил гость.
И тут же засиял пуще прежнего.
— Ах, какой внушительный дом! Сколько в нём духа томления по былому… Не надышаться!
Швед вертится и оглядывает всё вокруг.
— Какие стены, какая кровля… Не дом, а крепость! Нет, цитадель… Обитель прошлого!
Пока иностранец восхищался, Вадик подал чай. И двое чужих во всём людей сели, наконец, посёрбывать: оба сильно нервничали, но не подавали виду.
— Мсье Делагарди, — начал практикант, — так чем же я, начинающий археолог, могу вам помочь?
Мужчина суетится, проливает чай.
И заявляет:
— Только вы и можете помочь! Ибо директор погряз в никчемных бумагах и носу своего в авантюру не сунет. Его немощная судьба предрешена — бумаги эти станут ему могилой. А мне нужен человек с пылкой кровью, каковая в старых жилах не водится.
Вадика смущает рассказ явного безумца.
И чтобы скорее выяснить его намерения, уточняет:
— Всё равно в голову не возьму, чего от меня ждёте. Я не специалист по оружию, латам и прочему. Учусь на археолога и прохожу практику тут, в «Арсенале Иванчука». И ничего другого не умею, кроме как копаться в земле согласно моей науке.
— Именно поэтому и явился к вам. Да не с пустыми руками, а с целью научить. Я здесь, чтобы убедиться в подлинности савойяра. Вы — чтобы наловчиться копать землю, как вы точно выразились, согласно вашей науке. Но, беседуя с Иваном Иванычем, я понял, что дела как такового вам тут не светит: всё уже давно перекопано, исследовано и найдено. Словом, без меня вас бы погубила беспощадная скука. Но пришёл спаситель!.. И предлагает вам некоторое, в высшей степени, авантюрное дельце. Кстати, в случае успеха вы будете награждены исполнением любого желания.
Вадик понимает, что этот огромный мужичина в смокинге явно не в себе. Причём от большого ума. Но ему нравились такие люди: в них действительно трепетал дух приключения, выбравшийся из старой книжонки.
Сообразив, что иной авантюры на практике действительно не светит, юнец говорит:
— Вы меня заинтриговали. Но что, собственно, требуется? Если вы думаете, что я утаил свою профанность в вопросе доспехов, то до смешного ошибаетесь.
— Ах, я слишком стар, чтобы смешно ошибаться! И слишком опытен, чтобы видеть людей насквозь. Я знаю: вы жаждете прильнуть к прошлому сколько себя помните. Потому и пошли учиться на столь почтенную профессию как археолог.
Гость сиял от своей правоты. Потирал ладони, крутил усы, теребил чёрную бороду.
И продолжал:
— Итак, мы должны заполучить савойяр Густава Горна сегодня же. Как и сделать всё дело до полной луны, которая обязательно взойдёт; нам ни за что нельзя запутаться в её сиянии!..
— Зачем вам шлем? — вопрошает Вадик. — Вы так странно выразились насчёт его, мол, надобно заполучить. Это как понимать?
— Директор же вам звонил?
— Да. Предупредил, что вы приехали. И, вероятно, будете меня искать как помощника.
— Он хотел, чтобы вы показали мне архивы. Которые, по его мнению, уж точно выбьют из вашего покорного всю дурь касательно моего далёкого предка, закопанного под землёй.
— Предка? Вы же савойяр проверять приехали.
— Это сказка для почтенного Ивана Иваныча. Теперь же я выкладываю вам правду. Шлем мне как предмет для изучения ни к чему: я более чем уверен, что он настоящий. И является частью доспеха моего далёкого пращура, погребённого под Шведской горой.
— Ого! — искренне изумился юноша. — Кажется, я о нём слышал. Хотите сказать, что приехали искать могилу того самого шведского полководца? И он правда вам приходится родственником?
— Именно так. Погребение Густава Габриэля Горна — графа и фельдмаршала его величества Карла Х, состоялось на месте Шведской горы в купальскую ночь в середине XVII века. И савойяр пращура нашёлся не просто так. В этом есть высокий знак. А заодно доказательство, что легенда про павшего шведского военачальника, моего далёкого и славного предка — позабытая правда, лишь со временем ставшая мифом.
— Как бы это странно не звучало, я всё ещё правда не понимаю, чем могу услужить.
— Ага, именно — услужить! Именно это от вас и потребуется. Когда я глаголил про горячее сердце, то имел в виду страстные поступки, на которые никогда не пойдёт человек, вроде вашего директора. А вы — непременно пойдёте. По глазам вижу и по сердцу чувствую!..
Вадик долго смотрел на мужчину и молчал: он был ошеломлён услышанным. Швед скорчился против него на софе, в тёмном углу. Глубокая тень покрыла гостя словно плащом: была видна лишь его незначительная часть. Но глаза его, эти недобрые очи, привлекающе мерцали в тени против всех законов световых отношений. Чтобы хоть как-то прийти в себя, хозяин налил ещё чаю.
— Допустим, — начал Вадик, — я приму вашу легенду за чистую монету. И соглашусь стать соучастником. Что дальше? Что хотите сделать со шлемом?
— Соучастником! Ай как хорошо… Так бы сразу! Видите ли, в этом и состоит загвоздка: его нужно выкрасть.
— Выкрасть?! Но зачем?
— А затем, что мы… А точнее — вы, воспользуетесь им по уникальной инструкции. Мотайте на ус: удачно ритуал может сложиться только тогда, когда в сердцах его проводящих будет пламенеть самое страстное усердие! Лишь тогда всё получится и могила мертвеца покажется. Почему, думаешь, его до сей поры не нашли? Густав Горн был непростым военачальником. С юных лет, под патронажем Чёрного Филиппа, учился шведский полководец у колдунов и якшался с ведьмами. Вот они его и натаскали, как прах свой упрятать от врага. С подделкой же, или другим шлемом, — не шведского воина, — и без подобающего рвения, ничего не вскопаешь: только дух на горе испустишь, упав замертво. И такова будет плата покушавшегося на горнову могилу глупца. Ибо последний всегда уплатит смертью, коли ритуала не станет придерживаться. Потому нам нельзя дать промаху.
— Но почему обязательно надобно красть? Вам же дадут савойяр для изучения. Вот и воспользуйтесь им согласно ритуалу и верните.
— Ишь, хитрый какой… А теперь слушайте внимательно! Савойяр этот ой как не прост, раз обнаружили его чуть ли не на поверхности. Предположу даже, что шлем Густава Габриэля Горна едва не растащили местные духи: земные и небесные. Видать, нечисть местная савойяр попросту не поделила меж собой. И только потому раньше на свет божий не вытащила из лона Земли. Не иначе, как дух холмов уберёг, охраняющий своё добро сильнее прочих. Однако же шлем всё равно подняли. И кстати, нашёл его директор не сам — ему помогли. И видится тут рука Ивановского.
— Естественно, Иван Иваныч же и поднял красавца своими руками.
— Да я не про директора вашего. Ему бы ума не хватило поднять савойяр самому. Руку его направил дух покойного деда, коему он когда-то поклялся в верности профессии. И произошло это, догадайтесь, в ночь на…
— Ивана Купалу! — воскликнул Вадик. — А вам-то откуда знать? Дед — не дед, призрак аль нет?..
— Я многое знаю. Но всего вашей жизни не хватит услышать… Призрак деда ему помог.
— И зачем? Внуку с карьерой подсобил?
— Ага. Но так даже лучше: этим и нам услугу оказал.
— Нам?
— Судите сами — полдела сделано. Осталось стащить савойяр и свершить ритуал, чтобы отыскать моего великого пращура под толщей Шведской горы.
— Боже! Вы хотите его выкопать?
— Не выкопать. А вычерпать, что ли… Этим самым шлемом. Которым, в числе тысяч других, он и был когда-то закопан. Именно поэтому савойяр вам и нужен. Ибо землю будете рыть вы. Не бойтесь, будет нетрудно. Он же проклятый!.. Потому в эту ночь копаться вам будет шустро и легко. Только так можно долезть до моего предка. И сделать это можно лишь в Иванову ночь. Которая уже скребёт ваши ставни и просится в дом.
— И ночь эта будет… сегодня! Но почему я должен копать? У вас руки больше, сами и копайте!
— Вы на картошку ездили?
— Ездил. А как не поехать было? Общее дело: дело нужное всем и каждому.
— Так вот считайте, на картошку поедите. Только вместо ведра картофеля получите то, что загадаете.
— Добро, уговорили. Хоть я и не верю, что это возможно. Но, погодите… На кой чёрт, уж простите, вам понадобился почивший невесть когда предок? Или вы, может, не спец по доспехам, а расхититель могил?
— Опять острите? Тут сугубо материальный интерес. Мне нужен меч, с которым его погребли. Клинок, что лежит при нём, символ нашего рода. А моя семья переживает не лучшие времена. И только древняя семейная реликвия может укрепить отчаявшийся дух моих родственников.
— Ага… Значит, лопатами к нему не подобраться. Потому что надо соблюсти ритуал? Как погребли, шапками да касками, так и обратно вырыть… Я правильно понял?
— Да, всё так. И только в купальскую ночь это может сработать. В ночь, когда мой славный предок был погребён. Савойяром, который в эту ночь, до восхода полной луны и под покровом чёрной, вновь должен сослужить необычную службу. Из летописи моего рода известно, что Густав Горн, ещё на заре своей карьеры, находясь в боевых походах, этим своим шлемом делал то же самое — ссыпал землю на убитых из своей свиты. Только теперь его проклятым савойяром надо будет не закапывать, а раскапывать. Необходимо совершить инверсию колдовского погребения. Я бы назвал такой процесс — отгребением. Как управимся, можете вводить в научный оборот. Всецело дозволяю.
— У меня нет слов, господин шведский учёный. Ваш план надёжный, как швейцарские часы.
— Уже смеркается. Вы в деле, юный археолог? Подумайте хорошенько: вы ничего не теряете. Но приобретёте всё, чего пожелаете. Главное постараться: покопать да вопросов не задавать — там, на вершине, не до них будет. И да, во всём слушаться. Тогда и управимся, и живыми уйдём. На вас, протеже — похищение шлема и копка могилы. Я не знаю музея так, как знаете его вы. Потому эта роль легла на ваши плечи. На мне же — остальное. А именно проведение ритуала и всё, что случится далее. Но этим уже не буду обременять: вы и так зубами дрожите как осиновый лист на ветру.
— А что, если я сию минуту спроважу вас вон? И пойду в милицию, где выложу о вас всё как на духу? Поведаю о приезде полоумного иностранца, ваших намерениях выкрасть савойяр и раскопать Шведскую гору?
— В таком случае, вы сделаете главную ошибку в своей короткой жизни. Потому что вскоре после этого вас найдут мокрым и ледяным в камышах реки Волковыя. И нет, не разевайте так рот. Ибо как иначе? Судите сами: что хорошего есть в подобной игре с судьбой? Она, знаете ли, часто не терпит третьих лиц. Так что лучше сделаем дело дублем и на этом счастливо кончим.
На этих словах швед поправил пиджак, ослепляющий Вадика даже в хмурой зале старинного особняка.
И продолжил повелительно:
— У вас есть время до темноты. Когда закат покроет Волковыск, спешите исполнять свою часть уговора. Я же, приготовленный к ритуалу, буду ожидать на Шведской горе. И помните: ни в коем случае не медлите и нигде не задерживайтесь. Секундное промедление обязательно будет стоить не только провалом дела, но и нашими жизнями. Ибо мы можем попросту не поспеть выкопать Густава Габриэля Горна до того, как за нами придут местные выродки. А они, в ночь эту, подуреют знатно — есть риск не унести ног. И вновь повторюсь: как поможете выкопать полководца и достать меч с доспехами, тогда же и поймёте, что впредь вольны загадать любое желание. Его я исполню беспрекословно: в тот же миг или позже, спустя годы или десятилетия. Если же вы не поднимитесь на холм, мне придётся… Сделать всё самому. И только боги знают, кто пострадает на твёрдом пути наследника Горна. И да, и в таком случае вас рано или поздно отыщут собаки… В камышах Волковыи.
— Что же, закрою глаза на явные грубость с угрозой. Ещё и не таких страшных жмуриков видал в земле на раскопках!.. Но что сделается с горой и арсеналом после того, как отыщем вашего пращура? Это же кошмар что будет после ритуала!..
— По этому поводу волноваться нечего: дух Шведской горы, как и всякий другой горный дух, восстановит шведов покров к рассвету. Ни останется ни ямки, ни засыпанного песка, ни иного следа. Даже трава мигом взрастёт на месте ритуала. Так что ни гора, ни кто-либо иной не пострадает от нашего славного дела.
— А савойяр? Что будет с ним?
— Он испортится.
— А нельзя ли замену шлему организовать?
— Нельзя. История такого ценного артефакта не поддаётся подделке. А от пустой оболочки толку нет. И столь почтенному музею подобная ни к чему. Ещё сомневаетесь?
— Думаю, смогу ли грамотно провернуть кражу.
— Не думайте чрезмерно, это вредно. К тому же, я помогу с этим. Когда решитесь и окажетесь у музея, свистните так протяжно и громко, как сможете. И не волнуйтесь после этого. На подобный зов придёт только одна душа в этом городе. Она то вам и поможет пробраться в музей старым подземным ходом, до которого ни одному человеку дела не было вот уж не одно столетие. И не дивитесь так: проход и правда неизвестен ни вам, ни вашему пропащему директору.
Гостивший улыбается. И в полумраке вглядывается в исполинские часы с кукушкой, стоящие в гостиной особняка с царского часу; стрелки же замерли со времён революции.
— А час то поздний! — замечает авантюрист.
— Но они же не идут, — засомневался Вадик.
И отвернулся к тусклому стеклу циферблата. А когда повернул голову обратно, иностранного затейника уже не было: ни тут, перед ним в кресле; ни даже в прихожей. Дверь не скрипела и не стучала. Практикант так крепко задумался, что не услышал, как мгновения назад у парадных ступеней раздался пронзительный и долгий свист.
Его окончание вывело юнца из оцепенения. И тогда Вадик уяснил твёрдо: швед поспешно ретировался, дабы начать тёмное дело. Вскоре брусчатка задрожала и стены ветхого дома начали трепетать. Пугливо в окне мелькнула седая грива, исхудалые рёбра лошадки и остов покорёженной телеги, тащившийся за лошадиным телесом на отсыревших черенках.
С возничим на облучке и пассажиром за его горбатой спиной, бричка понеслась невесть куда; подальше от людских глаз. Издалека на прощание, сквозь печные трубы прохудившихся дымоходов, до парня донёсся раскатистый смех гостившего. И заливное ржание лошади, ему вторившее, закрепило недавнюю встречу. Дикое, оно надолго объяло древние стены особнячка.
И растянулся тогда гром над чердаком, подобно поцелую в темя. Длинными каплями зашёлся густой дождь. Голубей вмиг разметало по околице прочь от недоброго дома. Ибо преступный почин мысли хозяином Вадиком был тотчас заложен.
Юноша глянул на лучистое запястье: стрелки показывали поздний вечер. Арсенал недавно закрылся и потому не стоило терять времени, если он таки решился совершить преступное деяние. Но жалкий червь сомнения всё же подгрызал прохудившуюся душу.
А что оставалось Вадику? Иначе его найдут в Волковые. Но даже не это пугало молодого человека; практикант и вовсе воспринял угрозу за тупую шутку гостившего, не более.
По-настоящему юнца страшила правда, которую объявил гость: Вадику тут ничего не светит. Никаких раскопок музей, конечно же, не предпримет. И на чужие его не пошлют. Ибо ни одного научного исследования на период практики запланировано не было.
На долю молодого человека выпало лишь согбенное сидение в стенах музея, да наведение порядка в архиве и его подробнейшая каталогизация. Последнюю выдумал Иван Иваныч, который издавна прослыл рабом документов и по своей природе отличался одержимостью к сверх порядку.
И всё же, сколь много соблазнов рухнуло на голову паренька за какие-то пару часов! Практикант прекрасно понимал, что, если бы не заверения безумного шведа, соблазны эти могли бы открутить его худую голову своими последствиями: подумать только, украсть старинный савойяр и вскопать шведы!..
С другой стороны, иностранец уверил: в случае успешных поисков погребения Густава Горна, гость исполнит любое пожелание Вадика. Более того: вреда никому от их постыдного деяния не сделается. И даже если авантюрист соврал и вред будет, то Вадик вправе загадать такое желание, которое бы привело Шведскую гору в порядок.
Так отчего же не стать соучастником ритуала? От такого шанса глупо отказываться. И коли всё сделать аккуратно, никто ничего и правда не заметит. Вадик быстро выроет яму, а потомок Горна поднимет фамильный меч, стянет ржавую збрую и отберёт порченый шлем. Делов-то!
А юноша в награду загадает желание и заживёт в счастии. Гора же вернётся к прежнему виду. И только директору от пропажи шлема будет проблем. Ну и пускай! Позлится, да в бумагах враз и забудется.
— Решено, — объявил себе Вадик, — помогу консультанту, да заживу в счастии и достатке.
***
Чтобы лишний раз не светиться в центре, Вадик поехал на такси. Высадился около перекрёстка, в стороне от обители древностей. Распутье же протянулось от частного сектора с кладбищем на холме в сторону почтенного музея «Арсенал Иванчука». Выбирая во тьме ровный путь под ногами, практикант чуть не наступил на крестик на верёвочке.
— Вот так находка! — в удивлении обрадовался счастливчик.
И счёл чужую утерю хорошим знаком. А чтобы не было так страшно идти на дело, надел крестик на шею. Так, с мыслью об обереге, Вадик, шествуя к арсеналу, не обратил на себя и толики внимания.
Как обычно, парень миновал отдел милиции и еле живой рукав Волковыи, сразу после которой у дороги приютилось место практики. Прибыл вовремя: аккурат стемнело. Редкие прохожие прошагали мимо.
Вадик твёрдо понял, что минуты промедления — и пиши пропало. Юноша от волнения набрал больше воздуха, напряг губы. И выдул посильнее: прорезался свист. Он, такой звонкий и протяжный, оглушил свистуна. Рассёк пространство и разошёлся по вечеру ножичком, резанув по водной глади покойной реки.
Вокруг улеглась тревожная тишь. Закатное зарево сделало своё дело и уступила череду языческой ночи. В небе над музеем стали проявляться любопытные звёзды. И вот ветер, подувший с кладбищенских холмов, принёс верный знак: помощь в пути.
Объяв фигуру Вадика за плечи, замогильное дуновение выжидало вместе с ним. Парень не выдержал неизбежного и отвернулся к бюсту отца-основателя арсенала — Терентия Арефиевича Иванчука; Вадику почудилось, что и сам герой Отечественной войны вздрагивал от страха. Неожиданно из темноты, со всё того же гнетущего холма, повеяло свежей могилой.
Прошли затяжные минуты, как за спиной хрустнула ветка орешника. Юноша обернулся — перед ним стоял горбатый старик. Тут Вадик чуть не умер от остановки сердца. Но сдюжил, перевёл дыхание и тихенько заскулил. Протёр глаза — дед не исчез, а покоился молча. Практикант не слышал, как старый подкрался из ниоткуда. Мутные глаза его пытались всмотреться в Вадика, но так и фокусировались в стылую вечность.
Только потом археолог узнал в соучастнике возничего Вацека! Ну, конечно: кто ещё мог прийти на помощь? Волчья шапка и шуба были на месте, но кареты с лошадкой Вадик не высмотрел.
— А г-где л-лошадь? — только и заикнулся авантюрист.
Вацек ничего не ответил. Лишь неспешно повёл головой, указывая на музей. Вадик кивнул. И ямщик, хрустя давно изношенными суставами, поплёлся к одному из фасадов. Там, под окном одного из залов, Вацек стал срывать земляной покров.
Трудился дедуля проворно, словно стягивал одеяло. Вмиг почва с корешками и травой была свёрнута в рулон. Вадик отвесил челюсть: оказывается, этот кусок земли уж два столетия прятал старые подвальные двери, лежащие у фундамента и сгнившие напрочь.
Вацек оттолкнул пацана, замычал с зевком, скорчился у замка и таки взломал его длинным ногтем. Трухлявые двери были тяжелы, но кучер был дедушкой исполнительным. Он сел под одну из них — послужил надёжной опорой. И это несмотря на то, что дверь согнула старого носом к чернозёму. Так, под очередное пригласительное мычание Вацек лениво дёрнул куцей головою — зазвал Вадика внутрь.
Лезть пришлось в окирпиченную червоточину. Низенький коридор из замшелой кладки не давал Вадику выпрямиться. Тишина и затхлость царили во чреве этого дремучего чёрного хода. Юноша на ощупь прошёл половину подземного коридора и вздрогнул от удара позади себя. Оказалось, это резко встал Вацек, послушно сидевший под дверью. Так проход захлопнулся и погрузил юношу во тьму.
Скупо светящая луна уже не намекала Вадику на твёрдую почву чёрного лаза. Он прильнул к махровому кирпичу и зашагал дальше, перебирая дрожащими пальцами плесень с корешками. Так и добрался до некоего панно, которое музейная стена взяла в тиски.
Археолог догадался, что за лжестенкой висит Наполеон Бонапарт, обрамлённый в строгую, как прутья клети, раму. С этим Вадику повезло: за французским императором его аккурат ждёт поворот, ведущий к экспозиции со шлемом Густава Габриэля Горна.
Юнец аккуратно надавил на панно. И негромкий хруст отжившей отделки с ломким кирпичом подсказал: надобно придержать панно и аккуратно его выдавить. Практикант так и сделал. Панно вместе с тяжёлым холстом поддалось и огромный Наполеон оказался в руках затаившегося.
Юноша осторожно вылез, оглядывая зал. Ожидаемо, никого. Только лампы в форме позолоченных канделябров освещали коридоры, которые в этот час должны были быть погашены.
«Неужели кто-то из работников остался?» — с ужасом подумал Вадик.
И стал пристальней выглядывать из-за углов тайного проёма. Осмелившись выйти, он также тихонько вернул горделивого Бонапарта на место. И прошмыгнул к нужной зале. Но прежде, чем пройти к экспозиции, Вадик шмыгнул за дверь. Ибо увидел человека, недвижимо стоящего у стойки перед савойяром.
«Иван Иваныч! — воскликнул про себя таящийся. — Но что он делает ночью на работе?»
Вадик был уверен: такого за директором не водилось.
«Неужели забыл чего? Но почему тогда он как вкопанный стоит перед шлемом и смотрит на него, будто заколдованный?»
Как бы то ни было, Иваныч, будто назло замыслу парня, и правда стоял против стойки с находкой. Не двигался долго, молчал. И ни на что не обращал внимания.
«Надо бы отвлечь» — подумал Вадик.
И вспомнил про свист, про Вацека.
«Значит, Иван Иваныч не слышал моих потуг возвать к старику, — резонно предположил юноша. — А что если Вацеком и отвлечь директора?»
Для Вадика это был единственный шанс отвадить чудного начальника от цели своего проникновения в музей — от савойяра Густава Горна.
Пока практикант таился в углу и размышлял, как получше отвлечь Иваныча прочь из залы, директор, надо заметить, ни разу не шелохнулся ни рукою, ни ресницею. Он стоял по струнке ровно, как на плацу, и всматривался в обожаемый шлем. В свою единственную большую находку, значимость которой превозносил надменно и сверх меры. И о потайной роли которой совершенно не догадывался.
Савойяр его взаправду околдовал. Иван Иваныч смотрел на реликвию и думал о словах прибывшего иностранца. Над которыми только после работы начальнику и нашлось время серьёзно подумать. Но прошло уже много часов и колени Иваныча, обычно ноющие от любого стояния, в этот раз молчали. И не отвлекали хозяина ни от витающей мысли, ни от чар, испускаемых прорезями мертвецкого забрала.
Вадик ещё какое-то время наблюдал за одурманенным директором и пребывал в замешательстве. А потом, скумекав как лучше реализовать план отвлечения, мышью прошмыгнул под сапогами сидящего военного гения. И мигом оказался у входной двери.
Ему ничего не оставалось, как с риском быть обнаруженным выйти, свистануть горбатого Вацека и вернуться в музей, чтобы успеть выкрасть савойяр, пока директор будет топать к двери и обратно.
Парень тихенько отпер парадную и вышел на крылечко. И всей силой вызвал помощника, от которого веяло стужей и гнилью. Не прошло и пяти секунд, как потянуло студёным ветром. И из реки Волковыя, текущей недалеко от здания музея, с бульканьем вылезла немая фигура.
Чёрная вода блестящим платьем обтекала её грузный, сгорбленный остов в меховой шубе и шапке из волка. Вацек, из-за пазухи которого глядели кувшинки, послушно шёл к Вадику. Рогоз торчал у него из шапки и качался, как будто в ней и вырос. Ямщик тянул за собой метровые водоросли; по их хитрому плетению было видно, как старик не поспел доплести сеть.
Дед наконец взобрался по ступеням. Практикант хотел было объяснить ситуацию, однако по мутным глазам Вацека понял, что тому любое слово — лишнее. Воззвавший только указал головою на дверь. Старик медленно кивнул. Из пушистого и стоячего воротника выпала рыба. Вацек подобрал её и запихнул за пояс.
А затем открыл дверь и впихнул в музей удивлённого парня. Вадик услышал, как шаги Ивана Иваныча глухо разлетались по коридорам старого здания. Он успел на цыпочках забежать за рыцарский доспех, где и затаился, прижавшись к кирасе крылатого гусара.
В тот же миг, мимо ко входной двери, прошёл ворчащий директор. А когда тот исчез за поворотом гостиной, хитрец шуршащей стрелой вылетел из-под лат к экспозиции со шлемом фельдмаршала Горна.
Как и прежде, савойяр зловеще покоился и ждал свою жертву. Не стоило терять и секунды! Вадик осторожно снял шлем с фигурной стойки и зажав подмышкой маску-забрало со страшными прорезями для глаз, побежал в сторону старого и позабытого всеми, кроме Вацека, подземного прохода.
Стальное великолепие силилось звенеть в руках юноши. И Вадик в панике, чтобы себя не выдать, надел шлем на голову. Он оказался великоват и барахтался, мешая неслышно снимать портрет Бонапарта. Сзади, в череде коридоров, послышался тихий разговор Ивана Иваныча. Но с кем?
Похититель же, чтобы успеть улизнуть, уже не придерживал забрала. Он дрожал от страха; дрожал и савойяр графа Горна. Нервный, охваченный возбуждением парень не соображал, что делает. В кураже нервов Наполеон сам снялся со своего положения. Забрало шлема трещало и вибрация от треска раздавалась по стенам.
Не прошло и минуты, как олицетворённое величие и горе французов прикрыло спину бегущего: поникшей позой и взглядом, полным отчаяния, всяческого пренебрежения да лживого неведения.
***
И прежде, чем продолжить лихую авантюру, стоит упомянуть о судьбе директора, которая удобно разрешилась тем злополучным вечером. Словом, о том надо поведать, как Иван Иваныч пережил, или не вполне пережил, внезапный стук в дверь.
Громкие, мощные удары прогремели шестьдесят шесть настойчивых раз. Они покосили проём, разболтав петли. Только тогда Иван Иваныч вышел из затяжного оцепенения. Мужчина вздрогнул и глянул на часы: на дворе стоял поздний вечер. Директор грязно выругался и спросил в никуда, кого это принесло в такой час.
Ему было не столько обидно даже за то, что в принципе отвлекли. А именно за то, что отвлекли от манящего савойяра, который смотрел в глаза созерцавшему Иванычу и нашёптывал правду о жизни, неминуемо склонившейся к закату. Задержавшись, мужчина лишь на последнем ударе поплёлся к двери.
Помедлив мгновение, спросил:
— Кто там?
Ответа не последовало и спустя пару минут.
Директор, дабы его недовольство было отчётливо услышано не желающими отвечать, громко объявил в щель:
— Музей в столь поздние часы обыкновенно закрыт! Приходите завтра. График висит на двери.
И на это по ту сторону смолчали. От странного беззвучия Ивана пробрало холодком. Прислонившись к дверной щели, директор почуял, как его нос, губы и щёки леденит ветер, пробирающийся в его драгоценный арсенал.
Вдруг за дверью послышался затихающий шорох. Иван Иваныч подумал о гостях как о пожилых и немощных людях, раз они умолчали и лишь сейчас стали уходить. Из чувства ещё не утраченной вконец совести, директор «Арсенала Иванчука» — славного музея по вооружению и амуниции прошлых веков, решился и открыл дверь. К его удивлению, на крыльце никого не было. Более того, не шатались праздно и на открытой территории.
«Как такое может быть? — изумлялся Иваныч. — Так быстро уйти не могли. Может, никто и не приходил?»
Эта мысль сильно испугала директора; от неё он продрог. И прежде, чем спрятаться за дверью обители, увидел у ног большое, мокрое пятно. На нём лежали кувшинки, водоросли и… какая-то рыба! Чешуя её блестела в свете всплывшей из-за облаков луны.
— О боже! — не сдюжил директор и выкрикнул в ночь. — Она говорит!
Рыба открывала и закрывала рот: она и правда говорила. Плотва попросту пыталась сказать, что в эту дивную ночь на Ивана Купалу, на Шведской горе, произойдёт удивительнейшая история!
Слева в реке бултыхнулось что-то тяжёлое. Иван Иваныч, белый как смерть, вдруг вспоминает легенду о водяном, которого сама история прописала под ближайшим к музею мостом. Когда директор вглядывается в темноту, что укрыла левую сторону поодаль от арсенальских лугов, то окончательно сдаёт.
Что-то огромное и мохнатое, блестевшее в лунном сиянии, прыгает с моста в реку. На это директор вопит не своим голосом. И бежит прочь. В привычный лабиринт музейных коридоров, откуда Ивана Иваныча впредь выведут люди в белых халатах.
***
Никто не видел, как Вадик со шлемом на тощей головке обогнул музей и несколько частных секторов с приземистыми домиками. Шведская гора же росла и росла навстречу юнцу. И вскоре она, вместе с соседними холмами — Муравельником и Замчищем, окончательно взросла.
Подходя к основанию горы, юнец увидел сквозь прорези маски тощую фигуру на вершине; Вадик узнал забугорного чудака. Пока парень взбирался по серпантину выщербленных ступеней, коих можно насчитать за добрую сотню, дымчатые тучи в свете ночного светила сгущались над чашей — вершиной Шведской горы.
Швед встретил коллегу по тёмному делу весьма холодно:
— Пока бежали сюда на своих двоих, то растеряли драгоценное время. Следовало звать уже знакомого Вацека. Он бы вмиг доставил вас сюда на карете, либо верхом.
— Я не в восторге от всего этого, мсье Делагарди. Не мучайте меня!.. Давайте скорее покончим с ритуалом.
— Что же… Хоть вы по юности и глупы, однако от своего не отступитесь. Подите-ка сюда.
Вадик подошёл к шведу, оглядывая город, укрытый сонной пеленой. Огни мерцали неярко и лениво, словно желали не видеть и не ведать о предстоящей вакханалии. Ночь, в свою очередь, чёрным туманом покрыла луга и дороги вокруг Волковыска.
Практиканту казалось, что кроме этой Шведской горы вокруг нет ничего твёрдого и осязаемого. А те огоньки внизу, говорящие о соседстве старинного города, всего лишь глаза многих сотен тварей, ползущих наверх — к ним, на шведы.
— Снимайте савойяр, он вам не к лицу. И копайте тут, подо мной, — распорядился швед, потирающий руки. — Я чую, как предок и великий фельдмаршал Густав Габриэль Горн взывает к потомку!
Вадику ничего не оставалось, как начать свою часть тёмного дела. Он в неуверенности глянул на горделивую фигуру подельника. Тот, укрытый тенью, выгибал спину и презрительно блистал глазами. И указывал большим пальцем вниз.
На этом юноша начал копать. Ухватившись за одну сторону шлема, он зачёрпывал другой стороной священную, как сама история, землю. К превеликому удивлению копателя, земля Шведской горы поразительно легко поддавалась скромным усилиям.
Словно не землю рыл Вадик, а черпал водицу. Савойяр был в руках парня ножом, а земля маслом. Но несмотря на то, что блестевшая при луне кромка шлема черпала землю аки воду, копатель быстро устал.
— Поднажмите, протеже! — крикнул взволнованный швед. — Скоро уж полночь! Вы же не хотите оказаться в желудке водяного, что уж смотрит из запруды и ждёт, когда ночь полностью покроет сей славный городок?
Вадик же, в своей чёртовой работе, успел углубиться на многие метры вниз, прямиком к могиле Густава Горна. Руки его болели нестерпимо: ныли, кололи. Кровь сочилась из набухших мозолей и текла по савойяру, каплела в прорези и полнила разогретый адским трудом шлем.
Горе-труженик не сразу заметил, как кровь текла не вниз, а вверх по рукам, к окаменевшим плечам. И цеплялась за выбрасываемые клочья земли, смазывая их в единый сгусток, улетающий прочь из ямы.
Раскалённый металл всё сильнее жёг руки превозмогавшего боль. А липкая от крови земля из проседающей ямы с каждым метром летела лишь выше и выше, словно и сама жаждала свободы. Напитанный чернозём стремился прочь из проклятого колодца, в который себя закапывал бессовестный Вадик.
Швед же стоял на краю ямы и довольно скалился, ибо дело его стремительно спорилось. Он уже давно потерял юнца из виду; слышал только шаркающие звуки металла о почву, скрежет савойяра о камни. И тяжёлое, прерывистое дыхание закабалённого практиканта, избавляющегося от прессованных комьев земли, улетавших в непомерную ввысь.
Земля эта с чавканьем отцеплялась от забрала шлема. Комкалась в воздухе, напитываясь кровью нарушителя и собиралась в огромный клубок. Вскоре Вадик, впервые за многие-многие метры инфернального копания, разжал окоченевшие пальцы.
В тусклых лучах истинной луны, заглянувшей на глубину, руки юноши блестели от синей крови. Вадик стискивал зубы и держал ими рвущуюся наружу боль. Скрипел зубами под землёй и кусал мышцы дрожащих рук. Он переводил дыхание и не утерев слёз, поднял голову кверху.
Где-то там, далеко в вышине, зияло черничное небо. И уже две луны освещали ночь на Ивана Купалу: истинная, белая — людям живым; а чёрная, из земляных, смоченных шипящей кровью клочьев — мёртвым и тварям…
Чёрная луна недвижимо висела над ямой: всё ей было в зловредную радость, всё нипочём. Она только и делала, что угнетала расхитителя могилы и жрала новые кучи чернозёма. А вот белесые облака играли живою луною, словно в детской радости кидались мячиком. И этим были против забвения, против смерти.
Но этой дивной картины Вадик не углядел: обзор закрывала длинная фигура в блестящем пиджаке. Образина неизменно скалилась и блестела глазами, жадная до клада. К которому подступается невинная, обманутая и оступившаяся душа, бредущая в потёмках.
Глухой удар разбитым краем савойяра о доски вывел грешника из равновесия. Сверху парня вдруг оглушило ликование, упавшее на голову тяжёлым столбом. А затем хохот шведа, мерзкий и заразительный, вырывался из громогласной глотки.
Вадик осел на земляные комья и стал задыхаться от удивления. От осознания, что могила-то — настоящая! Неужели он, против закона исторической вероятности, докопался до гроба Густава Габриэля Горна — шведского фельдмаршала, убитого тут, в Волковыске, в середине XVII века?
Чтобы убедиться в том, что под ним гроб, юнец, вглядываясь во тьму перед собой, стал расчищать распухшими ладонями остатки земли. Шлем вновь оказался на макушке вора и расхитителя. Пальцы рук, — его кривые, измученные пальцы, — нащупали края гнилых досок… И дымчатый саван под ними. Вадик не успел потерять сознание. Потому как затаившийся наверху швед внезапно испустил раздирающий душу вопль.
Он резко выпрямился, словно перегнулся через ломаный позвоночник. Воздел длинные, кривые руки к чёрной луне, сотворённой запуганным смертным. И стал кричать богомерзкие заклятья земляному шару, волчком крутящемуся над молчащей горой и встревоженным Волковыском.
***
Со всей околицы до шведов вмиг донёсся плач не укаченных младенцев. Рыдания детей и подростков чумою пробрались в тела родителей. Бабки же, повидавшие на веку и чёрта, и соблазны нечистого, зажевали иссохшие губы. И рывками стащили храпящих дедов с кроватей.
И уволокли к иконостасу: заставляли их сонные глаза всеношно перебивать молитвами обуянных истерикой. Всю долгую ночь на Иванщину деды стучались лбами о погреба. А бабки молили Богородицу, да воздевали руки к кресту.
К полуночи уже весь обезумевший город выл волчьими глотками. Ересь до того разошлась по Волковыску, что аж до Вадика, испуганного и загнанного в глубокую яму, донёсся жалостливый треск плачущих елей Замкового леса, сторонящихся повальной проказы.
Запруды близ трёх величавых холмов — Шведской горы, Замчища и Муравельника, осквернённых чёрной ворожбой, стали бурлить и пениться; воды их стали выходить из берегов. И покатые глазища существа со струпьями стали смелее всматриваться на вершину.
Полная, белая луна забралась в зенит. И отогнала копчёные тучи. Ветруган отзвенел церковной колокольней стылую полночь. Ночь на Ивана Купалу вступила в свои права. И даже псы перестали скулить: от страха поглотали языки. Так по волковысской земле зашёлся морок, встретивший Вадика, невесть какого археолога, в глубокой яме — во чреве Шведской горы.
***
— Вижу их, вижу! Твари облепили склоны могильника. И прут из туману, аки шакалы, толкаясь во весь опор. Чуете, как грохочет гора от пакостного, копытного гарцевания? Чёрная луна, — да будет её волчок долог, — освещает их богомерзкое шествие!..
Швед, бегая вдоль обрывистых склонов, вдруг прыгнул к яме соучастника. Затвердел над заблудшим внизу и воздел руки к чёрной луне, разливавшей всюду кровавые соки.
И со всей мочи, разорвав глотку, гаркнул, взывая к шару:
— Да озарит Светоносный мой колдовской взор, как это было прежде, столетия назад в родимой Европе! Да поможет ангел подземный в предстоящей сече с бесноватыми своими подданными, не узнавшими собрата из племени своего!..
Перед тем, как вылететь шампанской пробкой вон, к чёрной луне, Вадику заткнула уши звенящая тишь; крик над ним резко прекратился. Чтобы избавиться от неё, он, не разбирая движений, нацепил савойяр Густава Габриэля Горна. Металлические пластины ледяным обручем обожгли лоб, уши, затылок. Согбенное тело от этого ещё пуще затряслось. А вечно холодная почва обняла влажными комьями.
И прежде, чем парень разглядел сияющую кирасу под досками, и платье под нею, и пропитавшиеся тленом перчатки погребённого полководца, нечто подняло его всего над холодной землёй. Обессиленные руки вытянулись вдоль туловища. Головка расхитителя легендарной могилы запрокинулась, вздув жилы на тощей шее.
И стремительно, как замученная ниточка проходит сквозь игольное ушко, Вадик вылетел из земляного колодца ввысь, к чёрной луне — нажравшейся и смердящей стылой кровью. В своём полёте юнец едва не влез головешкой в богохульный земляной шар, окропляющий молодецкой кровью чашу Шведской горы.
Но повелительные слова иностранца вовремя гаркнули на чёрную мерзавку. И Вадик куклою рухнул навзничь.
— Чуете? — рычал бесноватый, харкаясь ядовитой слюной. — Они ползут за вами! Они ползут за мной!.. Но не видать мерзопакостным тварям ни вашей головы, ни моего потомка! Иначе, коль сгинет он, сгину и я…
Парень сильно приложился и едва разбирал слова свихнувшегося шведа. Он только-только пришёл в себя: голова кололась пополам. Вадик совершенно не был готов давать бой существам, скребущим плоть Шведской горы.
— Они уже близко! — завопил напуганный злыдень. — Слышишь, как их когти, их чёрные копыта и раздвоенные хвосты несут их по наши кипучие сердца? Вставай! Поднимись же! По твоей вине мы запоздали. И вот, поступь их знаменует нашу кончину!
Громадный швед орангутангом подпрыгнул к валявшемуся поодаль Вадику. Жилистой рукой и длинными, как шпицрутены, пальцами он сгрёб юношу как котёнка. Наблюдая непомерную измученность дрожащего в руках тела, зачинщик решает выиграть время. Он свистом кличет Вацека и его демоническую бричку.
Возничий, с безумным конём и телегой, стрелой вылетает из соседней запруды. И во весь опор огромных колёс, — против силы притяжения, — мчится вверх по шведам, подгоняемый полыхающими церберами. Вацек, явный мертвец в свете чёрной луны, хлещет захудалую свою лошадь, — тоже дохлую, — по ссечённым до мяса бокам.
Та только ржёт и рвёт жилы. И несёт старика ввысь. Инфернальный Вацек с губной гармонью во рту, из которой режется «Полёт валькирий», обитыми колёсами своей ненаглядной кибитки давит ползущих тварей и хохочет, давит и хохочет…
Залетев на гору, старый рубака чуть не сбивает Вадика. Тот едва успевает спрятаться от тележных колёс в вырытой яме. Вдруг в гору бьёт молния и засыпает богохульный колодец. А заблудший копатель, задыхаясь от навалившейся земли, в отчаянии молит о спасении… На свет божий его тащат кривые пальцы шведа.
Спаситель вдруг орёт в уши настрадавшемуся, засоренные чернозёмом:
— Хочешь жить — умей вертеться! Так у вас говорят?
Вадик закивал от испугу.
— А ну-ка, ввертись ты, напарник, обратно в этот тесный колодец. И подыми из моего гроба фамильную кирасу. И клинок не забудь! Им я в свои младые годы сёк врагу голову шустрее капусты.
На этом швед, ошалевший от злокозненной купальской ночи, швырнул помощника обратно в стылую яму. Юноша грузно рухнул на гробовые доски, отчего те внезапно рассыпались в маркую труху. Вадик замахал руками и выгнал клуб пыли вон. А труху из резного ящика сгрёб горстями в углы.
В гадком свете чёрной луны: красном, тусклом и плотном свечении, в ногах согрешившего блеснула рукоять полуторного меча. Лезвие, не тронутое временем, лезло в глаза секущей белизной. Будь Вадик в здравии ума, он бы понял, что напрасно старается раздеть истлевшего покойника.
Выходило комично: длинные кости Густава Габриэля Горна — фельдмаршала Карла X, лишь звонко стучали. Но ни наплечники, ни меч, ни уж тем более кираса не желали сниматься со своего пускай и ветхого, но законного владельца.
Вдруг наверху раздалась беготня. Завозились в траве ступни и копыта, погоняемые хвостами и когтями самых мерзких тварей. Гортань шведа прогавкала очередную ересь и яму затолкало тишиной.
Тут же что-то тяжёлое ударило Вадика по шлему. И отскоком нырнуло в требуху шведскому господину. Верная смерть, кабы не савойяр Густава Горна! Натерпевшийся догадался, что швед сбросил на выручку не абы чего, а медальон. Юнец смело продел его через голову.
Вдруг всё облачение из кованой стали само прилипло к Вадику: шлем змеёю обвязался вокруг тонюсенькой шеи, впившись в нежную кожу; кираса, словно крылья жука, сама важно захлопнулась с двух сторон; наплечники рухнули на поникшие плечи; перчатки залезли быстрым скоком. И тут же сами стали руководить — ухватились за рукоять с гранёным яблоком. И перекрестием, распрямив меч перед хлюпающим носом, ударили по медальону.
Вадик арбалетным болтом выстрелил прочь из вырытой могилы. С клинком Густава Горна, его кирасой и савойяром, он оказался перед нечистью, запрудившей священную чашу Шведской горы.
Чёрная луна уже набрала обороты и за её волчком невозможно было уследить. Она плевалась кровью юнца как ядом. И всё росла да росла, впитывая кровь неуемных тварей, попавших в её погибельный пляс.
— Скорее, верный оруженосец, бросай медальон мне! — зазвенело в ушах снаряжённого.
В свою очередь лешие, полевые духи, утопленники, русалки, водяные и кикиморы кружили вокруг чёрной луны свой паскудный шабаш. Посерёдке этого безумного хоровода стояли два чужака, коим ой как не пристало встречать ночь на Ивана Купалу в чаше Шведской горы.
Вонь непрошенной человечины дразнила ноздри обуявших танцоров. Бесила их падшие натуры, в коих только и было, что звериного, да греховного. Невыносимо пищала сатанинская челядь! Стонала и драла кадыки, пугая и без того дрожащих волковычан на околице.
Белый как смерть Вадик и озверевший от живой беготни швед усмотрели, как терпение угасало в зенках нечистой публики. Богохульные отродья под коллективный вой стали живенько смыкать кольцо, заводя новую песнь.
Оду до того богопротивную, что все в отравленном городке, проснувшись поутру от кошмаров, взвинченных нервов и нескольких слоёв пота, первым делом побежали за антидотом. Куда? В церкви! Вусмерть перепуганные горожане заволокли храмы по всему Волковыску.
А когда для скулящего паникой народа, нескончаемого в своём движении, не отыскалось места даже на подмостках у звонарей, — да под самыми языками освящённых колоколов, — в полку прибыло и баптистам, и свидетелям, и прочим мамоновым иноверцам, тайком квартировавшимся в закутках всё ещё славного, но уже опороченного чёрным колдовством города.
И лишь немногие волковычане в ту Иванову ночь сопели в подушки. А если и спали, то видели дурные сны. А кто не спал, то и правда стучался лобными буграми в половицы, да молился с усердием оптинских старцев. И силился заткнуть уши, дабы не слышать вакханалии, осквернившей Шведскую гору.
— Медальон! — вопил страшный от безумия швед, едва не роняя глаза и вспучив жилы. — Медальон!
Его некогда безупречный, белоснежный смокинг в битве с нечистью стался редкостной, чумазой рванью. Вадик, постоявший в невесть каком, но доспехе, ужасно устал. Из последних сил он отцепил медальон и бросил перед собой.
Пока артефакт летел, швед вытянулся и хрустнул позвонками: поймал медальон скрученной шеей и вихрастой своей головой. Не придя в себя, стал задыхаться ещё от удивления, почему колдовство не происходит.
— Шлем! — стонал от боли и нетерпения иностранец. — Отдай мой шлем!
Всё, за исключением савойяра, было на нём. Кираса же хлопнула тощую эту ходячую оглоблю по бокам. И сдавила потусторонней силой. Швед пытался разжать её железный хват, но та не слушалась и лишь жевала острые рёбра. Вся сказочная братия во главе с чёртом обступила двоих…
— Шлем! Шлем! — вопил крутящийся и махающий руками от боли самоназванный потомок Густава Габриэля Горна.
С переменным успехом он раскидывал чертей и леших. И даже водяному прилетело по дутому пузу. Только от духов и русалок не удавалось отбиться шведу, так как первые были не осязаемы, а вторые были женщинами. А на женщин у шведа завсегда был отменный вкус!..
Вадик сначала пытался нащупать застёжку, а потом в панике стал рвать ремень савойяра. И когда провозился с ним непростительно долго, понял: ремешки спутались с цепочкой для крестика!
Тут-то до юноши дотянулись лапы шведа. И он, ухватившись длиннющими пальцами за забрало, рванул шлем к себе, чуть не вырвав бедняге голову. Рванул второй раз и порвалась нить, а крестик сожрала чёрная луна.
Чертовка зачмокала. Но тут же внезапно кашлянула и вконец подавилась! Тщетно отхаркнулась и рванула точно огромный пузырь, наполненный нечистотами. От взрыва всё вмиг завертелось на Шведской горе, заходило ходуном и перемешалось к ядрёной фене!..
Все действия Вадика этой бесстыдной ночью оказались наваждением нечистого. И был юный археолог в этой истории живым мертвецом, с которого только теперь сам божий промысел стянул белоснежный саван.
Юнец протёр очи — нечисти как и не было! И забагровел долгожданный рассвет в свете пылающего холма. Только один битый швед в латах по размеру шарился по земле скрученными пальцами левой руки. В правой он крепко держал свой ненаглядный меч. Рабская воля его искала тот самый савойяр, который ещё волчком крутился у кед протеже.
— Ещё не поздно! — разъярялся поверженный. — Ещё есть шанс восстановить мою честь! Вернуть справедливость Густава Габриэля Горна!..
Он слепо озирался, метался по Шведской горе от цапающих языков пламени и не находил ни покоя, ни шлема.
— Эта образина… Несуразное, кривое тело жалкого потомка меня подвело! Меня, Густава Габриэля Горна — великого фельдмаршала Карла X! По что я продавал свою душу? Чтобы проиграть? Унижаться пред живыми и мёртвыми? Взамен своей, зазря отдал нечистому душу никчемного идиота, — моего потомка, — чтобы вселиться в его неуклюжее, не готовое к подвигам тело?
Вадик потерял дар речи. И всяческое терпение.
— Так вы… Вы соврали? История о несчастии вашей семьи оказалась ложью?
Разгневанный швед замер на голос. И высунул ощерившуюся морду из-под савойяра, отлитому кузнецами по размеру совсем другой вихрастой головы.
И прогавкал:
— Род мой, считай, вымер! Не осталось в нём славных мужей. А этот потомок, в теле которого я мучаюсь, был и вовсе болен. Потому выбор, в кого переселяться, был невелик.
Вадик злился на самозванца всё сильнее и догонял Густава Горна в своей агрессии.
— Но чего вы добивались расхищением собственной могилы? Зачем рвались к мечу и шлему?
— Глупец! По уговору, я получил шанс вернуться в мир живых за собственной збруей. Зачем? Дабы отомстить русскому витязю, что обезглавил меня здесь, на месте Шведской горы! Этим мечом я задумал резать моего врага бесконечное количество раз. А шлемом своим, маску которого витязь уж точно запомнил, пугать этого русского до второго пришествия. Ибо он, в неведении и забытьи, томится в Пандемониуме и не ждёт внезапной расправы, что так сладка для меня!.. А ведь была возможность вернуться в преисподнюю… И подкрасться к нему во всём великолепии доспехов… И убивать его… Бить и сечь вечно, вечно!.. Именно это обещал светоносный князь. Но где он? Где его колдовство?
И тут швед тараканом, да по огню, пополз к Вадику, плюясь словами:
— Но, может, ещё не всё потеряно… Я успею, успею… Нужен лишь савойяр!
Вадик долго не думал. Он взял этот шлем. И с разбегу и силой, на какую только способны худые и обескровленные ручонки, обрушил тяжёлый савойяр на голову проклятущего лжеца. Надев его задом наперёд, он взбаламутил мерзкую оглоблю. И тот, чертыхаясь на чём свет стоит, закружился и замахал конечностями.
Хороший пинок под зад, каких студент ещё не бил, устремил длинное тело лжепрофессора в долгий полёт. Швед кувыркался до тех пор, пока не достиг подножия. Выроненный ломаной рукою клинок радостно отразил медовое солнце. И, нарядный в блеске светила, отделил буйну голову самозванца.
А та, одетая в шлем, перестала ругаться. И покатилась пуще прежнего, звеня железными боками о пудовые камни. Вадик только и увидел, как башка иностранца бултыхнулась в запруду и навсегда исчезла из мира живых.
В тот же миг герою то ли показалось, то ли он и правда разглядел побитого водяного со вспоротым животом. Хозяин заводей, больших и малых, обнажил гнилые клыки в широченной улыбке. И с превеликой радостью утащил на дно трофейную, «мёртвую голову» Густава Горна.
Январь—февраль, 2025
#писатель #рассказ #новелла #малаяпроза #проза #современнаяпроза #современнаярусскаяпроза #литература #легенда #городскаялегенда #история #историягорода #мифыилегенды #легендыволковыска #шведскаягора #шведы #шведскаягораволковыска #замчище #муравельник #ужасы #хоррор #мистика #фэнтези #фантастика #мифология #приключение #искусство #волковыск #беларусь