Дед умер тихо, во сне. Просто не проснулся субботним утром. Витя нашёл его — умиротворённого, с лёгкой улыбкой на губах. Будто старик ждал этого момента, готовился к нему.
— Как же ты меня бросил, а?! — шептал Витя, сидя у кровати. — Как я теперь?
Он не плакал — слёзы застряли где-то внутри, тяжёлым комом давили на грудь. Деревня пришла прощаться степенно, по-деревенски неторопливо. Женщины вздыхали, качали головами. Мужики молча стояли во дворе, передавая фляжку с самогоном.
Ленка появилась к вечеру — тихая, с покрасневшими от слёз глазами. Молча села рядом, взяла за руку.
— Останешься? — только и спросил Витя.
Она прикусила губу, отвела взгляд:
— Я... Вить, мне письмо пришло. Приняли меня. В медицинский.
Сердце пропустило удар, а потом забилось гулко, болезненно.
— Когда? — хрипло спросил он.
— Через неделю ехать надо. На поселение в общежитие.
Они сидели на крыльце дедова дома, смотрели, как догорает закат. Запах поминальных блинов смешивался с ароматом осенних яблок — дедов сад в этом году уродил как никогда.
— Я вернусь, — тихо сказала Ленка. — На каникулы. И на выходные иногда буду приезжать.
Витя кивнул, хотя оба знали: не будет она возвращаться. Город затянет, новая жизнь закружит. Первая любовь останется в пыльном прошлом, как детская игрушка, которую перерос каждый.
После похорон он с головой ушёл в работу. Брался за любую подработку, возвращался домой затемно, падал на кровать без сил. Чтобы не думать, не вспоминать, не тосковать.
Деньги копил с отчаянной целеустремлённостью. На что? Сам не знал. Просто копил — в жестяной коробке из-под карамелек, которую дед хранил за печкой.
Ленка написала пару раз. Восторженные письма, полные новых впечатлений. Про общежитие, про анатомичку, про строгих профессоров. Витя перечитывал их до дыр, представляя высокие светлые аудитории, шумную студенческую столовую, вечеринки с гитарой.
А потом перестал отвечать. Зачем бередить душу? Зачем цепляться за то, что никогда не будет твоим?
***
В восемнадцать, промозглой осенью, он сел на рейсовый автобус до областного центра. С собой — потёртая сумка, все сбережения и адрес общежития медицинского института, выпрошенный у Ленкиной матери.
Город оглушил шумом, ослепил огнями, прижал равнодушной толпой. Витя брёл по широким улицам, таращась на витрины и высотки. В деревне ничего такого — двухэтажная школа самое высокое здание.
Общежитие нашёл не сразу — серая пятиэтажка на окраине, с облупившейся штукатуркой и шумной курилкой у входа. Сердце заколотилось бешено, когда он увидел её — тонкую фигурку в голубой куртке, знакомый медный отблеск волос.
Ленка стояла у крыльца, смеялась чему-то, запрокинув голову. Рядом высокий парень в белом халате, наброшенном на плечи, что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками. Витя замер, схоронившись за деревом. Увидел, как парень приобнял Ленку за плечи, как она подалась к нему — легко, доверчиво. Как их губы встретились.
В груди что-то оборвалось. Не ревность даже — горькое понимание: вот оно, его место. Снаружи. В стороне. За стеклом чужого счастья.
Он так и не подошёл. Развернулся, побрёл обратно на автовокзал. С каждым шагом словно обрывались незримые нити, тянувшие к дому. Он вдруг понял, что не вернётся в деревню. Некуда и незачем.
Ночевал на вокзале, свернувшись на жёсткой скамейке. Утром умылся в туалете, расчесал пятернёй отросшие волосы. Впереди была целая жизнь — чужая, неизвестная, страшная. Но своя.
"Устроюсь куда-нибудь, — думал он, шагая по просыпающимся улицам. — На стройку или грузчиком. Сниму комнату. Может, на вечерний куда поступлю".
Он вдруг вспомнил, как дед рассказывал про молодость: как приехал после армии в чужой город, как начинал с нуля, как встретил бабушку — светловолосую хохотушку с косой до пояса.
"Жизнь, она всегда с белой полосы начинается, — говорил старик, прихлёбывая крепкий чай. — Просто иногда мы не сразу эту полосу видим".
Витя остановился посреди шумной площади. Яркое утреннее солнце пробивалось сквозь облака, заставляя жмуриться. Мимо спешили люди — с кофе в руках, с портфелями, с озабоченными городскими лицами. Никому не было дела до угловатого деревенского парня с потёртой сумкой через плечо.
"А мать-то где сейчас?" — вдруг подумал он, и эта мысль кольнула неожиданно остро. Пять лет назад пришла открытка из Волгограда. Потом кто-то говорил, что видел её в Питере. А может, и за границу уехала — она всегда мечтала о "другой жизни".
Витя достал из кармана мятую бумажку. Адрес, нацарапанный Ленкиной матерью: "Если хочешь найти свою, Виктор. Она недавно звонила, про тебя спрашивала".
Мать жила здесь, в этом городе. Всего в нескольких кварталах от места, где сейчас стоял Витя. Мог ли он постучать в её дверь? Сказать: "Здравствуй, мама. Помнишь меня?"
Он скомкал бумажку, сунул в карман. Нет. Порог, который мать переступила десять лет назад, уходя из его жизни, он переступать не станет. Не будет унижаться, выпрашивать крохи внимания. Хватит.
В кармане тихо звякнули монеты — последние, на обратный автобус. Но возвращаться было некуда. В опустевшем доме, где каждый угол дышал памятью о деде, ждала только тишина да заросший сорняками огород.
Витя тряхнул головой и зашагал вперёд, туда, где виднелась вывеска "Центр занятости населения". Что бы сказал дед? "Не скисай, Витёк. Прорвёмся".
Прорвёмся...
***
Три месяца пролетели как один день. Витя устроился грузчиком на овощную базу, снял угол в комнатушке у ворчливой старухи на окраине. Вставал в пять, возвращался затемно. Руки ныли от тяжёлых ящиков, спина отказывалась разгибаться, но он не жаловался.
Однажды, возвращаясь с работы, он увидел Ленку — она выходила из магазина с тем самым парнем в белом халате. Оба смеялись, держась за руки. Витя шарахнулся за газетный киоск, сердце забилось как бешеное.
Ленка похорошела, вытянулась. В городском пальто и с новой стрижкой она казалась совсем чужой, будто выпорхнувшей из другого мира. Они прошли мимо, не заметив его, и скрылись за поворотом. А он ещё долго стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу киоска.
В тот же вечер на базе случилась драка. Витя ввязался, сам не зная зачем. Получил по рёбрам, рассёк бровь, но и сам раскроил губу бригадиру-хаму, обзывавшему всех "деревенщинами". Хозяин пригрозил увольнением, но, вглядевшись в Витино осунувшееся лицо, только покачал головой:
— Смотри у меня, Краснов. Ещё одна выходка — вылетишь.
В своей каморке Витя долго сидел на продавленной кровати, глядя в окно на чужие огни. Ни друзей, ни семьи, ни цели. Только тупая боль в рёбрах да саднящая бровь. И тоска — такая глухая, что выть хотелось.
"Вот она, жизнь, — думал он. — Вот оно, взросление".
Но утром, умываясь ледяной водой из-под крана, он вдруг усмехнулся разбитыми губами. А что, собственно, он хотел? Сказку? Чтобы всё само устроилось? Чтобы Ленка бросилась ему на шею? Чтобы мать вдруг раскаялась и позвала жить к себе?
Нет уж. Его жизнь — в его руках. И белая полоса где-то там впереди. Просто нужно дойти...