С утра выглядываю в окно — редкий день без слякоти. Тихий двор, проблески солнца на скамье. Вереницу мыслей нарушает тихий стук в дверь — подруга Зинка как всегда не звонит, приходит “просто так, поговорить”, и это словно капля жизни среди всего моего затишья.
— Наташ, тебе не жалко времени? Сколько ж ты можешь — работа, дом, внучка в гости, да опять работа...— тараторит она, стряхивая снежинки с рукава.
Я улыбаюсь:
— Уже привычка...
На самом деле не привычка. Просто я так привыкла. Когда Иван ушёл — быстро, глупо, как бывает только у мужчин, которые никогда не болеют и не ноют — я будто закрыла дверь не только для него, но и для себя. Жаль было только внучку, Катеньку — ей я нужна, хотя бы как сладкие сырники по выходным.
Настоящий разговор начинается на прогулке — мы с Зиной давно решили, что обязательно будем гулять: для здоровья, для дела, но больше — чтобы отоспаться от скуки своих квартир.
Так на одном из кружков скандинавской ходьбы и появился он — Алексей.
Я сперва не обратила внимания — высокий, видно, что вдовец (по этим глазам узнаёшь сразу, даже если не хочешь). Едва заметная улыбка, аккуратные палки, и так походя спрашивает:
— А вы не против, если я рядом? Под Новый год снег скользкий.
Я буркнула что-то утвердительное, но в груди что-то сдвинулось. Непривычно. Лишние разговоры перестают быть излишеством, когда их ждёшь, а не просто терпишь.
В тот же вечер Алексей поджидал меня у выхода.
— Давайте я вас провожу? А то часы, говорят, перевели, темнеет быстро.
Мы шли молча, и этот уют чужого присутствия согревал не хуже чая.
Через пару дней — на кружке смеялись, плутали по парку, считали шаги, дышали морозом. Алексей принёс мне букет — не роз, нет, совсем другие — ромашки.
— Уличные. Пусть на столе пахнет летом, — улыбается.
Я растерялась. В моём мире последние цветы были уже при Иване, и, казалось, туда возвращаться нельзя. Но Алексей был не назойлив, в этот вечер тихо обнял на прощание — и я поймала себя на том, что впервые за годы мне не хочется возвращаться в пустую кухню.
Дети узнали через Зину — с языка не унесёшь сплетню.
— Мам, — звонит старшая дочь, — ты правда куда-то ходишь с мужчиной?..
Голос сердитый, чужой. Внуки топчутся на заднем фоне.
— Да, дочь... Просто гуляем. Общаемся.
— Мама, тебе не смешно? Соседи уже обсуждают, подруга “видела”!
Меня будто огорошили чем-то тяжёлым. Снова — вина. Снова — стыд. Как будто совершила предательство. Перед мужем? Перед детьми? Перед собой? Ложусь в обнимку с подушкой, давлю слёзы. Ведь счастье — так близко, а как будто сжатое, чужое. Алексей пишет: “Вы в порядке?”. Не отвечаю до утра.
Потом была неделя тревог. Коллеги на работе обмениваются взглядами, кто-то из молодых смеётся:
— Ой, у нас новая любовь!..
Вкус от услышанного — как липкий чай.
Зина поддерживает:
— Наташа, плюнь! Ты же не игрушка для внуков! Свою жизнь кто за тебя проживёт, кроме тебя?
И однажды, на семейном ужине после дня рождения внука, старшая дочь вслух спросила:
— Мама, ты что, правда решила возраст не уважать?..
И тут — что-то во мне прорвалось.
— Дети. — Я стою с салатницей, дрожит голос, — Я двадцать лет была вашей мамой, вашей поддержкой, вашей кухней, вашей жилеткой. Я не перестану любить вас или папу. Но я — ещё и женщина. Я устала быть только чьей-то тенью. Хочу быть счастливой хотя бы чуть-чуть. Мне не стыдно.
Молчание. Катя сжимает мою руку — впервые с детства.
— Мама... я запуталась. Прости, если тебя ранила.
После семейного ужина тишина в квартире будто загустела. Наталья ходила по комнатам, невольно прислушивалась — не звонит ли кто, не стучится ли дочка или внучка. Но телефон молчал. Только смс от Алексея:
“Как ты? Готова ли погулять завтра в парке? Там снег новый — хрустит по-особенному.”
Она набрала ответ, удалила, снова написала. В конце концов просто позвонила:
— Давайте пройдёмся. Только сегодня — без палок. Просто подышать.
В парке, под хрустящим покровом, Алексей шёл рядом молча, но Наталье от этого становилось легче. Прятаться уже не хотелось. Даже если дочка неделю не звонит, даже если Юлька-соседка шепчется на лавочке.
— Наташа, ты устала прятаться? — наконец поинтересовался он.
— Очень. Как сижу одна, кажется, что чаю попить не с кем, стенка давит. А с вами — будто не двадцать шагов, а целый поход куда-то… в себя.
Алексей остановился, внимательно посмотрел:
— Давай не будем себе врать. Я давно не стесняюсь, что мне хочется вечером держать чью-то руку. Не ради молодости. А чтобы просто готовить завтрак по очереди и видеть, как ты улыбаешься утра.
В этом признании было столько простоты и — вдруг! — освобождения, что Наталья перестала чувствовать вину. Она стояла, смотрела на еловые лапы под снегом, и впервые за много лет позволила себе не отвечать чужим ожиданиям.
— Хочу научиться быть такой, какой хочется мне… — шепнула она и прикрыла глаза.
Они рассмеялись, вдруг очень по-детски. Снег сыпал на волосы, ботинки промокали, щеки горели даже без румян.
Возвращаясь домой, Наталья заглянула к подруге.
— Зинка, а ты замечала, как все любят решать за других, “когда уже пора, а когда поздно”?
Та всплеснула руками:
— Плевать! Моложе нас только ветер! Ты, Наташа, держись счастья — как хлеба вкусного. Кому надо — причмокнет, остальным не объяснишь.
Подруга налила чаю, они долго болтали о прошлом, а потом о будущем — про пальмы на открытках, совместные с детьми поездки, хороший сериал с женской дружбой.
Наталья проснулась наутро — не с тревогой, а с уверенностью: “Я больше не буду извиняться ни перед кем за то, что начала жить.”
Позвать Алексея на ужин было, может, чуть неловко, но сладко от ожидания.
Он пришёл с шарлоткой — и ярким пакетом яблок.
— Сегодня сам пёк. Практикуюсь, раз уж есть, кому кормить, — смеялся он.
Вдвоем они нарезали хлеб, наливали чай, обсуждали “свои” карты для будущей совместной поездки к морю.
Поздно вечером Наталья отправила внучке фото:
У бабушки сегодня был друг в гостях. Учусь радоваться заново.
В ответ прислали смайлик и: Вы у меня красивая, бабушка.
Можно было бы подумать, что трудности закончились. Но разговоры всё равно доходили:
— Нашла себе жениха на старость!..
— Видела, как Наташка улыбается? Влюбилась наверно!
Наталья поначалу вздрагивала, а потом вдруг поймала себя на мысли: страшно... и ничего.
С возрастом умение прощать себя — главное открытие. И обретя это прощение, она почувствовала, как внутри расцветает неуверенное, светлое чувство — радость жизни.
Пришёл май. Первый тёплый ветер, первые одуванчики под газоном, рабочий дворник гоняет метлой прошлогоднюю листву. Наталья застыла у открытого окна — где-то за тонкой стеной поют радиоприёмники старых соседей, и кто-то готовит щи. Сейчас её уже мало что тревожит по-настоящему.
Она потихоньку научилась отвечать на вопросы, которые раньше казались колючими.
— Мам, ну что ты… Разве так бывает? — Дочь глядит робко, будто впервые видит мать.
— Бывает, — спокойно говорит Наталья. — Я тоже когда-то думала иначе.
За последние месяцы ей пришлось переступить через многое. Через неловкие взгляды, через чужие осуждения, через свои сомнения. Самое трудное — научиться не оправдываться и не доказывать.
С подругой теперь они смеются:
— Как думаешь, Зин, к будущей осени есть шанс одолеть любимую ради бога?
— Есть, если любить не напоказ, а по-настоящему, — подмигивает Зина. — Вот тогда счастье точно не уйдёт.
Теплый летний вечер. Наталья с Алексеем сидят на скамейке у дома. Кажется, всё просто: кружка чая в термосе, ломти чёрного хлеба, неспешная беседа. Смеются над вчерашним кино, планируют погулять с внучкой, спорят о рецепте окрошки.
Прохожие кивают — кто уважительно, кто сдержанно, кто с улыбкой.
А Наталья впервые за много лет не сжимается внутри от чужого взгляда, не ищет оправданий ни для себя, ни для своих чувств.
— Знаешь, — шепчет Алексей, — только сейчас я понял, как важно просто быть рядом.
Наталья смотрит в небо. Там летают ласточки, а в доме вдруг пахнет чёрным хлебом и свободой.
Она понимает: счастье не выбирает возраст, оно начинается с разрешения себе любить.
И улыбается:
— А я разрешила себе быть счастливой.
И точка.