30 апреля в Инженерном корпусе Третьяковки открылась выставка художника Бориса Кустодиева (1878-1927). На ней можно увидеть не только его знаменитых купчих с ярмарками, но и много достаточно неожиданных работ. Например, холст, на котором один и тот же человек изображен с интервалом в 20 лет!
Быть счастливым
С именем Бориса Михайловича Кустодиева у меня (и, думаю, не только у меня) намертво связаны образы ярких народных гуляний и дородных купчих за самоваром. Ярко, весело, попахивает лубком. Не художник, а сплошной праздник!
До последнего времени я особо не задумывалась, где истоки этого жизнелюбия. Но прошлым летом, во время поездки в Петербург, едва выйдя из гостиницы, увидела на фасаде дома № 7 по Введенской улице мемориальную доску. Оказалось, что здесь была последняя квартира Кустодиева, в которой он прожил с 1915 до 1927 года…
Полезла в его биографию и с удивлением узнала, что у совсем еще молодого Кустодиева появились первые признаки опухоли спинного мозга. Он подолгу лечился в Европе, перенес несколько операций. Последняя привела к парализации ног, так что 15 лет жизни художник был прикован к инвалидному креслу. Возможно, именно это побудило его купить квартиру в новом, комфортабельном доме. Здесь брат Кустодиева Михаил помог оборудовать мастерскую и смонтировал систему блоков с тросами и противовесами, чтобы Борис мог писать даже полотна большого размера, вроде знаменитого портрета Федора Шаляпина, который появился именно в доме на Введенской в 1921 году. Его высота – 215 см!
Кстати, представленная на выставке картина «Иней» – вид из окна его квартиры на Введенскую церковь (позже она была разрушена).
Есть версия, что в европейских клиниках и санаториях художник тосковал по России, и именно тогда начал писать яркие «русские» произведения – для поднятия настроения. Однако картины Кустодиева никогда и не были мрачными. В конце концов, мир для нас во многом оказывается именно таким, каким мы ХОТИМ его видеть. А Борис, в годовалом возрасте потерявший отца, кандидата богословия, и пришедший в искусство после учебы в Астраханском духовном училище и семинарии (по другим сведениям – в гимназии), несомненно, хотел быть счастливым…
Поэтому, едва услышав о выставке в Третьяковской галерее, я поехала туда, чтобы проверить и уточнить информацию.
Путь художника
В конце 1903 года 25-летний Кустодиев успешно окончил Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств и получил стипендию на зарубежную стажировку. В Париж поехал не один, а вместе с семьей – мамой, супругой Юлией Евстафьевной и новорожденным сыном Кириллом. Начинал как портретист. Его ранний (1901 года) портрет художника Ивана Билибина, однокашника по училищу, сразу получил золотую медаль на международной выставке в Мюнхене. Художники дружили. На выставке в Третьяковке есть еще один портрет Билибина – графический, созданный через 13 лет после первого. Сравнивая их, видишь, что Кустодиев был чутким портретистом, способным отобразить перемены, произошедшие в человеке.
А как выразителен его портрет архитектора Алексея Щусева 1917 года! Хорош и графический портрет Шаляпина 1920 года – этюд к знаменитой картине, и одна из поздних работ – портрет актрисы Надежды Комаровской (1925).
Художник любил писать жену и детей – сына Кирилла и дочь Ирину. В 1908-1909 годах он делает скульптурный портрет своей племянницы Ии, трогательно назвав его «Беби (Ия Кустодиева)». Правда, на ранних работах малыши немного похожи на умилительных пупсов. Но чем старше они становились, тем глубже проникал отец в их внутренний мир.
Ирина много раз позировала ему, в том числе – и для позднего полотна «Русская Венера» (1925-1926). Перед нами – пышущая здоровьем, жизнерадостная, чуть смущенная вниманием девушка. Не надменная, не самовлюбленная, как некоторые красавицы Рубенса, с которым Кустодиева порой сравнивают.
У этой картины необычная история. У художника не было подходящего холста, и он написал ее на обороте своей ранней картины «На террасе» (1906). На ней – сам художник с женой, дети с няней и его сестра с мужем. Так Ирина оказалась изображена на обеих сторонах холста с разницей в 20 лет.
Действие картины происходит на террасе летнего дома под названием «Терем», который художник незадолго до этого построил в Костромской губернии и где в течение 10 лет проводил много времени. Судьба его печальна. После Октябрьской революции дом был разграблен сторожем (!). Художник передал его на нужды волости, но вскоре здание сгорело.
Всю свою жизнь Кустодиев много работал, чтобы обеспечить семью. Причем брал заказы не только как живописец, но и как театральный художник. В небольшом зале на 3 этаже представлены очень неожиданные и забавные работы. Дело в том, что в 1925 и 1926 году он оформил две постановки пьесы Евгения Замятина «Блоха» по сказу Н.С. Лескова, одну – в Москве, другую – в Ленинграде. Я не очень люблю рассматривать подобные вещи, но тут – особый кайф. Работая не только как декоратор, но и как художник по костюмам, Кустодиев практически одновременно создал два совершенно разных спектакля – более традиционный для Москвы и почти конструктивистский – для Ленинграда! Сравните хотя бы два костюма Царя!
В начале 1927 года художник стал хлопотать о новой поездке на лечение за границу. Разрешение было получено, но уехать он не успел – 26 мая 1927 года умер от пневмонии.
Городок Кустодиев
Борис Кустодиев познакомился с Евгением Замятиным в 1922 году. Вместе в 1923 году они выпустили книжку под названием «Русь». Замятин написал к ней рассказ-предисловие, а Кустодиев сделал 8 рисунков по собственному циклу из 23 акварелей «Русские типы» (некоторые из которых показаны на выставке в Третьяковке), воспроизведенных в технике цинкографии. Помогал ему, кстати, сын Кирилл – художник-декоратор.
В предисловии писатель утверждал:
Это - Русь, и тут они водились недавно - тут, как в огороженной Беловежской Пуще, они еще водятся: "всехдавишь" - медведи-купцы, живые самовары-трактирщики, продувные ярославские офени, хитроглазые казанские "князья". И над всеми - красавица, настоящая красавица русская, не какая-нибудь там питерская вертунья-оса, а - как Волга: вальяжная, медленная, широкая, полногрудая, и как на Волге: свернешь от стрежня к берегу, в тень и, глядь, омут...
В городе Кустодиеве (есть даже Каинск - неужто Кустодиева нету?) прогуляйтесь - и увидите такую красавицу, Марфу - Марфу Ивановну…
Дальше следует рассказ про жизнь этой самой Марфы.
Впрочем, по сути «город Кустодиев» (он же – «страна Кустодия») появился намного раньше, в середине 1900-х годов. Тогда многие художники и литераторы, каждый по-своему, переосмысливали истоки народной культуры. В их числе были и товарищи Кустодиева по объединению «Мир искусства» – Н.К. Рерих, К.С. Петров-Водкин, тот же И.Я. Билибин. «Страна Кустодия» выделяется на фоне их миров по-детски радостной гиперболизацией всяческой «доброты» – и в природе, и в человеке.
Ее воплощением может стать написанная в 1918 году картина-воспоминание «Лето (Поездка в Терем)», где перед коляской дачников расстилается безбрежное изобилье русской деревни с довольными поселянами, которых язык не поворачивается назвать крестьянами.
А среди его купчих мое внимание привлекла «Купчиха с зеркалом» (1920) – очень живая жанровая сценка. Красавица с помощью горничной примеряет наряды, а из дверей за ней с удовольствием наблюдает почтенный купчина… Заметьте, что эти и многие другие картины писались в голодной, раздираемой войной Советской России...
В залах, где собраны кустодиевские портреты, я неожиданно увидела еще одну «купчиху». Это оказалась вторая жена Ф.И. Шаляпина, Мария Валентиновна Петцольд. Посмотрела ее фотографии в Интернете. Похоже, конечно, и все же нет на них той дородной русской красавицы, в которую художник превратил прибалтийскую немку (в девичестве Марию-Августу Елухен). Остается поверить глазу Кустодиева…
Одним словом, не зря Замятин начал свое предисловие образом уходящей старины:
Бор - дремучий, кондовый, с берлогами медвежьими, с крепким грибным и смоляным духом, с седыми лохматыми мхами. Видал и железные шеломы княжьих дружин, и куколи скитников старой, настоящей веры, и рваные шапки Степановой вольницы, и озябшие султаны наполеоновских французишек. И - мимо, как будто и не было, и снова: синие зимние дни, шорох снеговых ломтей - сверху по сучьям вниз, ядреный морозный треск, дятел долбит; желтые, летние дни, восковые свечки в корявых зеленых руках, прозрачные медовые слезы по заскорузлым крепким стволам, кукушки считают годы.
Но вот в духоте вздулись тучи, багровой трещиной расселось небо, капнуло огнем - и закурился вековой бор, а к утру уже кругом гудят красные языки, шип, свист, треск, вой, полнеба в дыму, солнце - в крови еле видно. И что человечки с лопатами, канавками, ведрами? Нету бора, съело огнем: пни, пепел, зола. <…>
Как осташковский Нил-Столбенский-Сидящий, жил в этом бору Кустодиев, и, может быть, как к Нилу, все они приходили к нему - всякая тварь, всякое лохматое зверье, злое и ласковое, и обо всем он рассказал - на все времена: для нас, кто пять лет - сто лет - назад еще видел все это своими глазами, и для тех, крылатых, что через сто лет придут дивиться всему этому, как сказке.
Эти строки – лучшая характеристика художника Кустодиева, воспевшего ушедшую сказочную Русь. Сказку, которая помогала ему быть счастливым…