Эту историю написала и рассказала одна моя старая добрая знакомая. Жду ваше честное мнение.
В палату привели новую пациентку, бабушку с клюкой. Клюка была тяжелая, это было видно даже со стороны, изготовлена не из дерева, а из какого-то оргстекла. Круглые цветные фрагменты были нанизаны на какую-то основу, хорошо, если не на цельнометаллическую. В этом случае вес предмета мог быть еще больше, чем представлялся. Такие трости делали в местах, не столь отдаленных. Интересные вещи из того, что есть под рукой. Народное творчество, своеобразное и самобытное.
Поначалу бабушка вела себя хорошо, ходила на предписанные процедуры. У нее болели колени, но делать операции по замене суставов в таком солидном возрасте врачи не решались. Пожилая женщина говорила, что в юности она была балериной, известной, чуть ли не примой какого-то столичного театра. Потому и семьи, и детей нет. Делала карьеру, да и вообще – какие дети у балерин? Хорошо, хоть не называла себя Галиной Улановой. Женщины в палате, медсестры, врачи тихо хихикали.
Колени у бабули болели тоже по причине занятий балетом. Обычное дело, такие нагрузки каждый день. Либретто балетов, впрочем, пациентка пересказывала довольно бойко.
- Елизавета Павловна, а в «Лебедином озере» вы в какой партии были?
- Не в первой, не Одетта. Но партия весьма заметная и выразительная. И ведь какой сюжет! В дневное время суток – чары злого гения, а при луне появляется белый лебедь как олицетворение… Это же немецкие фольклорные мотивы, там часто девушки в лебедей превращаются, то братьев спасают, то любимого. Реальность и мифология, принц и пролетающая стая, зовущая за собой…
Елизавета Павловна так увлекалась, что могла говорить о балете и отдельных постановках часами. Да не часами – сутками, спала бабушка плохо и все ходила из угла в угол по палате, стуча своей тяжелой клюкой.
- А какое па-де-труа в той сцене, где… видели?
Бабушка точно не была балериной, ни в этой жизни, ни в прошлой, об этом говорили документы, история болезни. Из семьи обеспеченной, балеты она действительно посещала и у нее была хорошая память на подробнейшее содержание того или иного действия. К сожалению, в палате было мало любителей Терпсихоры, и поговорить о своем прошлом у Елизаветы Павловны было не с кем.
Одета «бывшая балерина» была довольно странно: это можно было бы назвать стилем «бохо», если бы не было столь старым и рваным. Впрочем, этот стиль вполне допускает чуть ли не лохмотья. На руках красовались браслеты из бусин, кожи и других натуральных материалов. С шеи свисали ожерелья из тех же материалов, очень интересные и своеобразные, под «старину». Все это подходило ее мечтательному взгляду, направленному то ли в прошлое, то ли в неизвестное будущее.
К этому прилагались пламенные речи в защиту традиционного театра и балета, все современные веяния должны были быть уничтожены. В этом месте огонь из глаз Елизаветы Павловны готов был испепелить все окружающее напалмом.
Через неделю лечения физпроцедурами пожилая женщина вдруг стала проявлять немотивированную агрессию. Тяжелая палка стучала по полу все громче, и она начала ее поднимать на пока невидимых врагов или недоброжелателей. Встав в какую-то балетную позицию посреди палаты Елизавета Павловна начала декламировать стихи. В основном это был серебряный век, но мелькал и золотой. Читала поэтические строчки женщина со всей возможной страстью, надтреснутым голосом, который добавлял воздействия на публику.
Внимающим пациенткам действительно становилось нехорошо. На соседней кровати с пожилой дамой лежала молодая женщина, принимавшая процедуры от боли в тазобедренных суставах. Читала книги, живо интересовалась новинками кино и музыки. Женщина приятная и спокойная, музыку слушала в наушниках, никому не мешала.
- Алла, как ты можешь слушать это? За такие «произведения» надо сажать в тюрьму и тех, кто слушает, и тех, кто сочиняет. Это позор современного мира!
- Елизавета Павловна, это точно перебор. Прекращайте, ведите себя прилично. Каждый слушает, читает, смотрит то, что ему нравится. У нас демократия с недавних пор, знаете ли.
- К черту демократию!
Елизавета Павловна не материлась, но часто была на грани.
- Все современное искусство надо уничтожить, а его носителей – расстрелять!
Она попыталась вырвать наушники из рук своей соседки, та воспротивилась, Елизавета Павловна подняла клюку… Перепуганная соседка по кровати с другой стороны побежала в коридор за подмогой. Елизавете Павловне поставили успокаивающий укол, а вся палата пила валериану, прикидывая, что бы могла произойти, если бы клюка, которая действительно оказалась очень тяжелой, не была бы вовремя вырвана из цепких рук Елизаветы Павловны. Глаза пожилой дамы горели неземным огнем.
С этим надо было что-то делать. Врачи сделали запрос в городской психоневрологический диспансер и не ошиблись: пациентка действительно состояла на учете довольно давно, едва ли не с молодых лет. Как-то ей удалось лечь на физпроцедуры и при этом скрыть этот самый учет. Разразился больничный скандал, при поступлении все документы должны были быть проверены. Чтобы выписать буйную пациентку, понадобилось заявление от самих больных, с подробным описание всего того, как себя пациентка вела поначалу и во что все это вылилось. И того, что она стала представлять угрозу. Понадобилось несколько двойных тетрадных листочков.
Недолечившуюся Елизавету Павловну повезла домой одна из медсестер покрепче и с опытом. Клюку вернули: без нее пациентке было сложно ходить. А потом сопровождавшая медработница рассказывала в палате:
- Представляете, дома бардак и все стены увешены вырезками из газет о балете. Фотографий много. Она действительно считала себя балериной, частью того самого мира, в который она так и не смогла попасть. У нее было заболевание ног, коленей, с юности или даже с детства, она не могла танцевать, но очень хотела… Посещала все балеты, знала все партии, биографии. Деньги от пенсии по инвалидности тратила на билеты и цветы… Это соседи говорили. Она не в первый раз ездит по больницам или санаториям, а потом ее возвращают…
Бывшие соседки Елизаветы Павловны по палате ей теперь сочувствовали.