Лечила туберкулез фигурным катанием, а встрече родителей помог случай.
В апреле 2025 года легендарный российский тренер по фигурному катанию Елена Чайковская дала большое интервью Юрию Голышаку и Александру Кружкову в рамках рубрики «Разговор по пятницам». В отрывке ниже — рассказ Елены Анатольевны про старый Санкт-Петербург, XIX век, знакомстве родителей и приходе в фигурное катание.
Баронесса
— В каком-то интервью вас спросили: «Какой век нравится больше — XXI или XX?» Помните, что ответили?
— XIX.
— Вот мы и хотели прояснить — чем он вам так дорог?
— Поведением, манерами... Жизнью! Наша семья была очень обеспеченной. С няньками, мамками, гувернантками. Что-то передается генетически — мой принцип общения совсем другой. К сегодняшнему ужасу отношения не имеющий. Мое внутреннее состояние — продолжение XIX века.
— «Ужас» — это?..
— Вот пример — вчера с Чайковским (Анатолием Михайловичем, мужем Елены Анатольевны. - Прим. "СЭ") отправились в Дом литераторов. Кое-что отмечать.
— С трудом вошли! — заметил Анатолий Михайлович.
— Нет, мы не вошли, — поправила Елена Анатольевна. — Навстречу нам поток 16-17-летних. Десятиклассники, наверное. Человек пятьдесят! Ни один не остановился, чтобы пропустить нас внутрь. Ни один! Так и перли, пока я рукой не двинула.
— А я заорал: «Уступите дорогу ветерану труда!» — внес уточнение Анатолий Михайлович. — Вот тогда остановились.
— Ну это же немыслимо! — нахмурилась Елена Анатольевна. — Я своих всегда учу: взрослый вошел — не лежите на столе. Они ведь сейчас сидеть не умеют — ложатся полубоком. Когда взрослый появляется, раскладываются еще сильнее. Меня это угнетает. Такое — во всем. Не знают ничего. Я уж молчу про историю фигурного катания...
А XIX век для меня — это еще и другая одежда. Вот она мне близка. От прабабушки остались корсеты. В одном из них я даже каталась. Потом мама к нему пришила юбку. Я скучаю по тому времени. Почему постоянно смотрю исторические фильмы? Там все мое!
— Фантазировать так фантазировать. Кем себя видите в XIX веке?
— Баронессой. Я же баронесса!
— Это мы в курсе. Но чем занимались бы — ходили на балы?
— В том числе. А жила бы не в Москве.
— Где же?
— Только в Петербурге. Москва мне не очень. Мои предки-немцы в XVII веке приехали сюда — так и осели...
— Великий чемпион Борис Спасский точно называл нам адреса «своего» Петербурга. У вас там тоже есть «свои» адреса?
— Я вас расстрою — это гостиницы «Европейская» и «Астория». Все время с Толей останавливаемся там. Ходим по театрам. В новых районах вы меня не увидите, они везде на одно лицо. Что в Челябинске, что в Омске. Но старый Петербург — совершенно другая история!
— Часто приезжаете?
— Вот только-только вернулась, была на шоу-программе. Сидела в жюри. Едешь по Петербургу — ну такая атмосфера благости, какого-то созидания... А главное — устойчивости и уверенности. Все это потрясающее стоит по триста лет.
— Никогда не были близки, чтобы туда переехать?
— Мы с Толиком хотели там купить квартиру. Да много где хотели — еще и в Сочи, например. В последний момент передумали. Может, лет через десять купим. У нас и в Киеве квартира была. Но сейчас уж все. Сами понимаете.
Кисет
— Ваши предки из Германии. Что в вас типично немецкое, а что — нет?
— Начнем с того, что мой папа из деревни Самородка Калужской области. Из самых-самых крестьян — но человек талантливейший. Пел, танцевал. Всю войну проехал в концертных бригадах. Даже на кораблях выступал. Как он встретился с мамой — это смешно! Я же вообще не должна была на свет появиться!
— В самом деле — как встретились?
— Мама вдруг придумала, что хочет быть артисткой. Пошла к Юрию Завадскому, тот набирал студию. Вот и отец в ней оказался — потому что он был просто актер-актерище. Так и познакомились. Хотя социальная разница — сами понимаете... Странная история! Вы спрашивали про немецкие корни?
— Да.
— Толик, что во мне немецкого?
— Все! — воскликнул Анатолий Михайлович.
Елена Анатольевна рассмеялась:
— Немцы же, переехав в Россию, имели привычку русифицироваться. Сохранив свою культуру, становились русскими больше, чем сами русские.
— Вы вспомните Екатерину Великую, — творчески дополнил Анатолий Михайлович. — Умнейшую царицу. Какие немцы с ней приехали в Россию! Какие балетмейстеры в Большом театре и Александринке! Какие фарфорозаводчики!
— Вот! — поддержала Елена Анатольевна. — В моем роду и хозяин фарфорового завода, и два главных балетмейстера России.
Мы поразились. Самое интересное — обнаружили изумление даже на лице Чайковского. Будто слышал обо всем этом в первый раз.
— Семейка была та еще, — подытожил он. — А я парубок с села!
— Сиди, село! — Елена Анатольевна перехватила инициативу. — Мать всю жизнь стояла с вот такой прямой спиной. Я училась в ГИТИСе. Там был великий преподаватель истории балета, Николай Эльяш. Знал всё!
Как-то на лекции, рассказывая о Большом театре, вспомнил двух главных балетмейстеров — Гиллерта-первого и второго. Тут я решила вставить слово: «Между прочим, это мои родственники!» Эльяш так взглянул: «А знаете, что ваших родственников отметил Петр Ильич Чайковский?» Я страшно возгордилась в ту же секунду.
А Эльяш объяснил: в Большом Гиллерты ставили «Спящую красавицу». Солисткой была Собещанская, прима-балерина и жена одного из Гиллертов. После провала Чайковский написал: «Россия, Москва и Большой театр спокойно могли бы обойтись без Гиллерта-первого и особенно без Гиллерта-второго». Ха-ха! Эльяш выдал это при всех — и курс был в восторге.
— Так что немецкого в вашем характере? Педантичность?
— Педантичность, пунктуальность, исполнительность. Но и от папы многое присутствует. Такое, знаете, гуляйполе... Артистизм в выборе программ для фигурного катания. Я в спорт-то попала случайно! Никак не должна была здесь оказаться!
— Как это?
— В 1941-м нас с мамой как фольксдойче выслали в Чимкент. Место ужасное, ничего страшнее не может быть — минус 40 зимой, плюс 40 летом. Спас нас кисет.
— Что за кисет?
— Замшевый, набитый царскими десятирублевками. Золотыми монетами. Когда мама уезжала, кисет дала родня. В ссылке выменивали эти монеты то на молоко, то на буханку хлеба. Благодаря чему и выжили. В 1946-м Завадский выбил бронь для мамы. Но не для меня.
— А вы?
— Я отправилась в семью ее сестры под Тамбов, в деревню Бондари. Прожила там год. А когда сделали вторую бронь, у меня уже была открытая форма туберкулеза. С этим и приехала в Москву.
— Боже.
— Почему и появилось фигурное катание! Нам дали комнату в двухэтажном театральном доме на Беговой. Мама пошла к Татьяне Толмачевой, знаменитому тренеру по фигурному катанию. Попросила меня взять.
— Лечить спортом?
— Именно. Через полгода все зарубцевалось! Надо было тренироваться на открытом воздухе. Понятно, что мама-баронесса не могла меня отдать в лыжную секцию. А в фигурное катание — почему бы нет? Вот и осталась я здесь видите на сколько?
Театр
— А если бы не фигурное катание?
— Я до этого уже снималась в нескольких фильмах. В театре играла в спектакле «Бранденбургские ворота». До чего же странные детские впечатления!
— Что вспомнили?
— Мы только вернулись в Москву. Сколько же мне было? Лет шесть, наверное. Я играла беженку, под бомбежкой орала: «Бегите сюда!» — кого-то звала в укрытие. Рядом еще две такие же актрисы — из «театральных детей».
После спектакля нас кормили. Автор пьесы Михаил Светлов накрывал стол, где обязательно были пирожные. Такая радость — вы не представляете! Кстати, работали тогда допоздна, поэтому спектакли начинались в восемь вечера — а заканчивались около полуночи.
— Это и был ваш путь?
— Предполагалось, что буду актрисой. В фильме «Счастливый рейс» у меня с Николаем Крючковым целый диалог. Но вот в фигурном катании пошло дело, стало что-то получаться. Так и застряла.
— Последний день из собственной юности, который вам вдруг вспомнился?
— Давайте вспоминать сейчас. Юность — она когда заканчивается?
— Лет в 18.
— Так. 18 лет. Я — чемпионка СССР! Обо мне пишут все газеты! В «Советском спорте» во-о-от такая фотография — я в шпагате. В театре Моссовета еще живы старики — для них я «наша Ленка». Они бегают с этой газетой, кричат: «Наша-то куда прорвалась!» Мама была счастлива.
— Грех жалеть, что не пошли по актерской линии. Да?
— Знаете, вот это во мне точно немецкая черта — я никогда ни о чем не жалею. Ни-ког-да. Удалось? Хорошо! Не получилось? Значит, надо, чтобы получилось...
— Когда-то в театре Моссовета была величайшая труппа.
— О-о! Это все мои знакомые — Любовь Орлова, Фаина Раневская, Вера Марецкая, Ростислав Плятт, Валентина Серова... Еще недавно оставалось два-три старика из той труппы. В 2022-м умер Николай Лебедев, успев отметить 100 лет. Анатолий Адоскин ушел чуть раньше, прожил 91 год.
— Эти старики рассказывали: Орлова шла к своей гримерке по коридору, а за ней стелился аромат неземных духов.
— Да, духи у Орловой были из Парижа. Она же ездила туда с Григорием Александровым, привозила. Хотя потом случилось удивительное.
— Что?
— В какой-то год Москву вдруг завалили французскими духами! Climat, Dior, Givenchy... Я как раз училась в ГИТИСе. Во всех приличных магазинах лежали эти пузырьки. Про ГУМ и говорить нечего. С тех пор только французскими и пользуюсь.
— Так же внезапно все и ушло?
— Нет, продолжалось годами. Лишь сейчас ушло. Хотя Dior в Москву иногда завозят. Мне из ГУМа сразу звонят: «Елена Анатольевна, ваши духи прибыли».
— Вы верны Dior?
— Исключительно старому Dior. Теперь-то продают розовые Miss Dior — они туда огурца накидали. Но все равно респектабельные, вкусные!
— Не можем забыть — когда-то побывали в гримерке у Зельдина. В которой Владимир Михайлович провел лет шестьдесят. Какую гримерку не забудете вы?
— Я во всех побывала. Везде меня кормили, передавали с рук на руки, когда родители были заняты. Я гуляла по саду «Эрмитаж», где располагался театр. Завадский дал нам восьмиметровую комнатушку в подвале.
— Прежний ваш дом снесли?
— Отобрали. Возвращались после войны в никуда. У отца-то ничего и не было. А вот у матери было всё. На месте нашей дачи сейчас ГАИ Сокольнического района... Завадский спас этой комнатой. Потом театральный дом на Беговой. Едва мы переехали, мама стала кормить немцев!
— Пленных земляков?
— Ну да. Вот она — немецкая линия! Те к ней ходили, тихонечко стучали в дверь. Дома строились, как положено в Германии: здесь парадный ход, чуть в стороне — черный. С черного они и пробирались. Мать выносила еду. В театре все говорили: «Тань, ты дура? Тебя еле-еле из ссылки вытащили!» Но продолжала их кормить. Эти немцы до сих пор у меня перед глазами.
— Тяжелая картина?
— Их было трое. В грязных шинелях. Худющие, страшные. Я постоянно на них натыкалась, возвращаясь с тренировки.