Елена Анатольевна попадала в ДТП и побеждала рак.
В апреле 2025 года легендарный российский тренер по фигурному катанию Елена Чайковская дала большое интервью Юрию Голышаку и Александру Кружкову в рамках рубрики «Разговор по пятницам». В отрывке ниже — о тяжелых падениях фигуристов, аварии, раке и умении держать удар.
Таривердиев
— К разговору о падениях. Самое тяжелое, случившееся на ваших глазах?
— В 2004-м на турнире в Америке Маринин уронил на поддержке Тотьмянину. От удара Таня потеряла сознание. Первая мысль — проломила череп. На льду появились носилки, врачи, скорая увезла в госпиталь. Когда объявили диагноз — сильное сотрясение, все выдохнули.
— У ваших учеников жутковатые падения были?
— Бог миловал. Расскажу историю. Я много работала с музыкой Микаэла Таривердиева. Она потрясающая. Да и сам он замечательный, чуткий человек. Время от времени просил: «Пригласи на тренировку. Хочу на твоих чемпионов посмотреть».
Однажды так и поступила. Собрала лучших учеников, предупредила: «Композитор не отличит двойной от тройного, поэтому выбрасывайте из программы все прыжки. Откатайте чисто». Но они почему-то не послушали. И начали падать.
— Маэстро загрустил?
— Да он каждый раз хватался за сердце, вскрикивая: «Ой! Ой!» Апофеозом стал прокат Воложинской и Свинина. Саша, подняв партнершу, потерял равновесие, и Оля головой воткнулась в лед. Тут уже я не на шутку перепугалась. А Таривердиев снова прижал ладонь к груди и прошептал: «Леночка, можно я домой пойду?»
— Что Воложинская?
— К счастью, обошлось. Но со стороны это действительно выглядит страшно — когда девочка с двухметровой высоты падает на лед. Да еще партнеры, дураки, до последнего держат за руки. Как Маринин Тотьмянину. Если бы отпустил, она бы успела их подставить и не ударилась головой.
Вот я в этом году раза три на улице рухнула. То поскользнусь, то оступлюсь, то в ямку нога попадет. Толя (Анатолий Михайлович, муж Елены Анатольевны. - Прим. «СЭ») не даст соврать — заваливаюсь так, что народ рядом кричит от ужаса. А я встаю и иду дальше. Фигурное катание научило падать. Знаю, как правильно группироваться.
— А у меня до сих пор перед глазами случай с Родниной, — сказал Анатолий Михайлович. — 1972-й, чемпионат мира в Калгари. На последней тренировке перед короткой программой Уланов предложил: «Давай еще разок прокатим, сделаем поддержку». И на этой поддержке уронил Ирину. Она от сильного удара потеряла сознание, отвезли в больницу. Врачи прописали двухнедельный покой. Но уже на второй день Роднина вернулась на лед — и выиграла очередное золото.
Гурченко
— Елена Анатольевна, вы как-то произнесли: «Все видят минуты тренерской радости. Но никто не видит тренерские слезы».
— Так и есть.
— Последние ваши тренерские слезы?
— Я вообще не плачу. Может, иногда и стоило бы. Но не получается. К горлу подкатывает ком, все внутри сжимается и... Не могу! Толя, подтверди.
Мы перевели взгляд на Чайковского. Он кивнул. Мы снова повернулись к Елене Анатольевне и зашли с другой стороны. Процитировав фрагмент из ее книги:
— «Люсю Гурченко все немножко побаивались. Человек бескомпромиссный, она могла так «пульнуть»... Вдруг сама ко мне подлетела: «Лена, знаешь, что тебе скажу? Когда меня гнобили, не было работы и я существовала без мужей, без денег, без будущего, то жила двумя вещами: Майей Плисецкой, которую смотрела по телевизору в роли Кармен, и тобою с твоими учениками». После этих слов я даже прослезилась».
— Нет-нет, слез не было. Но подкатывало. А Люся... Гениальная актриса, невероятно музыкальная. И человеческие качества великолепные. Видела людей насквозь. Не проскочишь!
Состоялось наше знакомство в Английском клубе, который решили возродить в Москве в 1996 году. Между прочим, в XIX веке женщин туда не допускали. А тут среди учредителей оказался наш общий друг Ширвиндт, он и предложил включить двух дам — меня и Гурченко.
— Сблизились сразу?
— Моментально. Я рассказывала ей, как в 16 лет накануне первой поездки за границу отправилась с подружкой в кино на «Карнавальную ночь», получила огромный заряд позитива.
А время спустя мне понадобился вечерний наряд. Мама отвезла на «Мосфильм». Познакомила с портнихой, которая шила костюмы для актрис. Та говорит: «Вон висит платье, в котором Гурченко в «Карнавальной ночи» пела про пять минут. Примерь».
— Неужели подошло?
— Я тогда худенькая была. Кое-как натянула. Правда, молния сзади не застегнулась, и я попросила сшить на размер больше. Потом надевала на все торжества.
— Гурченко об этом рассказали?
— Да. «Представляешь, много лет ходила в твоем черном платье...» — «Не может быть!» — «Верно, в твое не влезла. Но сшили такое же». В ответ смех: «Ах ты!»
В другой раз встретились в ресторане «Прага» на юбилее Эльдара Рязанова. Люся подсела к нам за стол и попросила меня сдвинуться так, чтобы руками и головой прикрыла ее лицо.
— Зачем?
— Вот и я не поняла. А она говорит: «Да сидят напротив два чудака-фотокорреспондента. Как только беру вилку и открываю рот, сразу щелкают. Во всех газетах таких снимков полно. Аж гланды видно. Задолбали!» И я на несколько минут застыла в странной позе, чтобы Гурченко спокойно съела кусочек осетрины.
— Последняя ваша встреча?
— Месяца за полтора до смерти Люся закончила фильм «Пестрые сумерки». Там она и режиссер, и композитор, и играет одну из главных ролей. Вскоре для близких друзей организовала в своей квартире на Патриарших показ — пригласила меня с Толей, Ширвиндта и Рязанова.
В разгар вечера Люсе стало нехорошо, ушла в соседнюю комнату отлежаться. Досматривали без нее. Но все равно и подумать не могли, что больше не увидимся. Умерла-то внезапно — оторвался тромб.
Сосна
— Ширвиндт в последние годы говорил: «Моя мечта — это тихая заводь, клев на карася, а рядом пусть стоит телевизор, где показывают женский биатлон». Вы, надо думать, и к тому и к другому равнодушны?
— Рыбалка точно не для меня. А биатлон иногда смотрю. Я же с Сашей Тихоновым дружу. В 1980-м в Лейк-Плэсиде была на трибуне, когда он завоевал в эстафете четвертое олимпийское золото. На другой Олимпиаде лыжу сломал, и парень из сборной ГДР отдал Саше свою. Все это происходило на наших глазах, помню, как мы в ужасе бежали за ним вдоль трассы — с Родниной, Пахмутовой и Добронравовым.
— Тихонов — ярчайший персонаж.
— Необыкновенный! Юморной, хлебосольный. Надежный друг. Мы все его обожаем. Хотя однажды чуть не угробил нас.
— Что за история?
— Какой же это год? Кажется, 1980-й. Мы с показательными выступлениями в его Новосибирске. Оттуда должны лететь в Барнаул. Саша, узнав о наших гастролях, примчался со словами: «Забудьте о самолете. Поедем на машинах. Заодно пообщаемся, с меня поляна...» Организовал кортеж из трех «Волг». В первую сам сел за руль.
— Романтично.
— А дорога кошмарная. Тракт, по которому когда-то гнали заключенных. Снег вперемешку со льдом, по краям обрыв, скользко. Через два часа остановились, чтобы сходить в туалет. Саша скомандовал: «Мальчики налево, девочки направо».
Мы с Родниной отошли к кустам. И тут она как начала ржать! «Ир, ты чего?» — «Посмотри наверх». Поднимаю голову — а на самой большой сосне сидит Тихонов и не сводит с нас глаз. Как же он, думаю, так быстро вскарабкаться-то успел?!
— Чувствуем, близка кульминация.
— Рассаживаемся по машинам, едем дальше. С правой стороны замечаем трактор, который безуспешно пытается взобраться на пригорок. Соскальзывает, перекрывает нам дорогу, мы резко по тормозам. Одна «Волга» заваливается на бок, другая улетает в кювет...
— Ох.
— Вылезаем, сразу проваливаемся в лужу до колена. Но это ерунда, главное — все целы и невредимы. До сих пор не могу понять, как мы не убились. Бог уберег.
— Тихонов начистил трактористу физиономию?
— Нет. Но заставил вытягивать наши машины из кювета. Вот такая веселенькая поездка.
А что касается Ширвиндта, изначально никакого интереса к биатлону у него не было. Все изменилось, когда познакомила с Губерниевым. Зашли с Димой после спектакля к Шуре в гримерку, поговорили. С того момента и начал гонки смотреть.
Рак
— Были еще в вашей жизни ситуации, когда Боженька уберег?
— Ну а кто меня от рака спас? Он!
— Уплотнение в груди Мадам почувствовала за год до обследования, — вздохнул Анатолий Михайлович. — Не придала значения, продолжала работать. 30 декабря 1989-го отмечала юбилей, гуляли с друзьями на даче. Среди гостей был Виталий Бояров, генерал-лейтенант КГБ. С ним и его женой я со школы дружил. Роман Юлиана Семенова «ТАСС уполномочен заявить» — история о том, как Бояров руководил операцией по разоблачению советского дипломата, ставшего агентом ЦРУ. Едва Мадам заикнулась про уплотнение, Виталий сообщил, что его ближайший товарищ — Николай Трапезников, академик, руководитель онкоцентра на Каширке.
— Приехали к нему после новогодних праздников, — уточнила Елена Анатольевна. — Осмотрел меня и выдал: «Завтра в семь утра на операционный стол». Я в шоке: «Вы что? Мне в Ленинград нужно. Через десять дней чемпионат Европы!» Трапезников спокойно произнес: «Не придешь — сдохнешь!»
— Ситуация была критическая?
— Нет. Но он молодец, сразу взял меня в оборот. Понимал: если начну откладывать операцию, не скоро у него появлюсь. Многие женщины, узнав, что у них рак молочной железы, вообще отказываются ложиться под нож.
— Почему?
— Боятся. Пока осмысливала происходящее, Трапезников сказал: «Не волнуйся, прооперирую как свою жену. Я сам вырезал ей опухоль, сейчас все в порядке». Он, кстати, давно умер, а супруга его жива.
На второй день после операции меня навестил Ширвиндт. Выглядела я жутко, только-только отошла от наркоза. Нянечка принесла в палату тарелку борща с кусочком черного хлеба, и я почувствовала, что проголодалась. Кое-как уселась на кровать, начала есть. В этот момент Шура открыл дверь, внимательно посмотрел на меня и покачал головой: «Ну и баба! Даже рак не берет».
— Рассердились?
— Расхохоталась. Следом новое испытание — облучение. Тяжелейшее! 21 сеанс. Трапезников не стал назначать химиотерапию, потому что она уничтожала все внутренние органы.
— Такая побочка?
— О-о! Сейчас-то «химия» щадящая, а 35 лет назад — просто катастрофа! Но и облучение далось мучительно. После десяти сеансов у меня почти полностью исчезли лейкоциты. Для их восстановления пила баранью кровь и ела говяжью печень. Затем еще 11 сеансов. Из больницы выползла абсолютно без сил.
Это было очень сложное время. И физически, и психологически. Но в какой-то момент сказала себе: «Хватит зацикливаться на болезни. Есть семья, работа, ученики. Вперед!» Так и пришла в форму.
— Кого-то подобный диагноз может надломить.
— Безусловно. Многие дуреют, теряют разум, едва услышат: «У вас онкология». Думают — все, жизнь кончена. Нет! Надо бороться! И делать то, что говорят врачи. Со мной на Каширке тогда лежали Валентина Толкунова и известная грузинская скрипачка, забыла фамилию.
— С тем же диагнозом?
— Да. Грузинка отказалась от облучения — и через несколько лет умерла. А Толкунова после операции решила, что все позади, перестала наблюдаться у врачей — и рак вернулся. Обследоваться нужно регулярно! Обнаружили опухоль — вырезали. Дальше «химия». Теперь она безопасна, спасают почти всех.
— На ранней стадии?
— Да. Если организм в метастазах, конечно, уже не вытащить. Но до этого не надо доводить. Вот мне пару дней назад с помощью жидкого азота удалили на носу базалиому.
— Что это?
— Злокачественное новообразование. Я долго сопротивлялась, никак не могла решиться. Потом взяла себя в руки, пошла и вырезала.
— Еще при советской власти вы за границей непременно отыскивали храм. Самый фантастический, в котором побывали?
— В Стамбуле поразил Софийский собор. Когда-то он был православным — пока не превратили в мечеть. А в Париже обязательно захожу в Нотр-Дам. Молюсь, свечки ставлю. Специально приезжаю пораньше, чтобы избежать столпотворения.
— В СССР атеистов хватало. Не ваш случай?
— Я всегда верила. Как и мама. В детстве меня крестили, дома были иконы. Своих учеников тоже водила в церковь. После посещения Троице-Сергиевой лавры могли вызвать на ковер, но я придумывала отговорки: мол, покупали свечи в качестве пожертвований на восстановление храма, ведь нужно сохранить красивый архитектурный ансамбль.
Хохмы
— Кто-то из учеников описал вас тремя словами: «Властность. Воля. Большая сила». Как вам определение?
— Сила — да. Воля — да. Властность? Нет. Тот, кто это сказал, воспринял меня однобоко. Наверное, что-то натворил, получил по шее — отсюда и формулировка.
— Последний случай, когда убедились, что вы человек с большой внутренней силой?
— Истории с раком вам мало? Поверьте, я умею держать удар. Это у меня от матери. У нее была очень тяжелая жизнь, особенно после ссылки, но мама не пищала, не жаловалась. Никогда! Вела себя как настоящая аристократка.
— Чувствуете, что она где-то рядом? Каким-то образом присутствует, помогает?
— Нет такого ощущения. Но за могилой слежу тщательно. Люди, которые за ней ухаживают, каждые два месяца присылают мне фотографии с Хованского кладбища. Вот у отца на Калитниковском ни разу не была.
— Почему?
— Он ушел от нас в другую семью, когда мне было 13 лет. Это стало потрясением. Со временем отпустило, но... Каждый раз, когда хочу заехать на Калитниковское, что-то удерживает.
Меня и Ширвиндт к себе на могилу не пускает. Как только соберусь на Новодевичье — что-то случается. То вдруг заболею, то срочно куда-то вызывают. Даже на похороны к нему не попала. Мы с Толей были в Сочи, не успевали вернуться. Возможно, поэтому до сих пор не осознала, что Шуры больше нет. Постоянно его хохмы вспоминаю...
— Например?
— Это всегда был экспромт. Допустим, на юбилеях, поднимая бокал, цеплялся за чью-то реплику и превращал тост в уморительный спектакль. Или зовут друзья в загородный дом, диктуют адрес: «После такого-то указателя прямо, никуда не сворачиваешь. Слева будет кладбище, проезжаешь мимо». Шура немедленно реагирует фразой: «А-а, все-таки мимо?» Ну и, конечно, не забыть случай с Чумаком.
— С тем самым? Алланом?
— Да. Толя с ним подружился, когда тот еще не был экстрасенсом, а работал в спортивной редакции Центрального телевидения. Как-то на даче отмечали мой день рождения, Аллан приехал с четырехлетним сыном, Димоном.
Все сразу за стол, а мальчик схватил коробок спичек и начал бродить по дому, приговаривая: «Надо что-нибудь поджечь». Ширвиндт услышал это и предложил: «Димон, пойдем лучше в снежки поиграем. Заодно покурю». Оделись, ушли.
Минут через десять возвращаются — у Шуры синяк на пол-лица. Наташа, его жена, кричит: «У тебя же завтра спектакль!» — «Вот так и буду играть». Фингал на глазах расползается, чернеет, мы в ужасе...
— Что стряслось-то?
— Сначала действительно играли в снежки. Но они разваливались. Тогда сообразительный Димон взял камень, облепил снегом и пульнул Шуре в глаз. Увернуться тот не успел. А дома сказал Чумаку: «Сын у тебя — от Кашпировского!»
— Вот вам вишенка на торте, — произнес с торжеством Анатолий Михайлович. — Угадаете, кто из юмористов очень любил фигурное катание?
— Теряемся в догадках.
— Миша Жванецкий! Когда в Одессе открыли каток, Мадам стала проводить там сборы. Я тоже часто приезжал. Жили на базе отдыха моряков. По вечерам к нам со своим уже тогда потертым портфельчиком приходил Жванецкий. Читал рассказы, которые еще нигде не публиковались, не звучали со сцены. Мы с наслаждением слушали. Потом все садились за стол, до утра пили водку, закусывали, веселились.
— Потрясающе.
— Он и на соревнования заглядывал. Для Жванецкого это было стартовое время. Бешеная популярность настигла позже. Но дружили мы до последних дней. С Ширвиндтом они одного полета — легкие, обаятельные, мудрые. Единственное отличие — Миша более закрытый. Казалось, все время прокручивал в голове репризы. А Шура щедро делился ими с окружающими. В книжке воспоминаний, вышедшей после его смерти, меня даже процитировали. Я ему говорил: «При тебе круглосуточно нужно держать секретаря. Будет ходить за тобой и записывать». За день Ширвиндт произносил десяток занятных фраз, которые стоило сохранить для истории.