(при редактировании случайно снёс этот рассказ, теперь возвращаю. Прошу прощения у тех, кто читал)
"Цыгане шумною толпою…"
А.С. Пушкин
"Вы на северах год корячитесь, чтоб к нам
приехать, а нам надо из вас за две недели всё
вытянуть, чтобы год отдыхать…"
Из разговора сочинца с северянином
Казанский вокзал — ну как его миновать сибиряку, если едешь поездом через Москву? Ныне, правда, он вполне похож на опорный пункт современной цивилизации, есть даже зал ожидания с мягкими креслами и прочим комфортом для денежных людей, кофейные автоматы, как часовые, через десять шагов вдоль стен, многочисленные кафе с достаточно удобоваримым меню, магазины и киоски, телефоны на каждом углу и объявления диктора о бдительности в связи с угрозой террористических актов. Да всё так же шумно и многолюдно… Носильщики с тележками и бирками на груди и «неформальные» таджики с импровизированными тачками на подхвате у чемоданистых пассажиров. Цены как в Нью-Йорке, сервис как в Кологриве, апломб как в Лос-Анджелесе. И, вероятно, следствием обильной неподконтрольной миграции следует считать исчезновение привычного московского говорка с растянутым и ударным «а», который придавал речи москвичей этакое доброжелательное благодушие, позволяющее без лишних эксцессов предоставлять неоправданно дорогие услуги иностранцам и провинциалам, оказавшимся по тем или иным причинам в столице России. Но разве можно измерить в рублях, долларах или тугриках чувство сопричастности к сердечно-мозговым делам империи?
И возникает это чувство у сибиряка или уральца уже через три минуты после выхода на перрон, или входа в терминал аэропорта. Чувство это не зависит от времени года, времени суток и общественно-политического строя. В Кремле одно правительство, в Москве другое. В провинциях ни то ни другое не любят, но в Москву ездят с той или иной периодичностью, словно каждому россиянину надо подзарядить имперские батарейки, даже если он — законченный сепаратист.
Поезда, как гусеницы, сползаются с восточной стороны, топчутся на сортировках, ожидая своей очереди, чтобы на полчаса замереть у священного причала, и, не превратившись в бабочек, уползти восвояси. Электронное табло едва успевает махать ресничками, моргая номерами и станциями назначения. Реки прибывших торопливо обтекают островки — милиционеров с металлоискателями и кудахчущими рациями, служебных собак, монотонно гнусавящих таксистов и встречающих туроператоров. И ни багаж и ручная кладь, ни временное железнодорожное братство роднят этот пестрый бурлящий поток, а выражение лиц. Такое можно увидеть у безнадёжно больных, готовых ко всему, к любым приговорам и операциям людей.
— Пойдём в зал повышенной комфортности? — спросил Саша у Оли, когда они вошли в здание вокзала.
Двухлетний Санька ещё толком не проснулся и, обнимая Ольгу за шею, вяло озирался по сторонам на непривычное для таёжного жителя многолюдье.
— Сан Саныч, пойдём отдыхать, как белые люди? — шутливо спросил и у него Александр-старший.
Сан Саныч посмотрел на него весьма серьезно, но не ответил, в его лексиконе из двадцати слов нужного ещё не было. Зато ответила Ольга.
— Пару часов побудем и в обычном, зачем деньги тратить, лишних не бывает.
«Резонно», — подумал Саша, внешне согласился, но недовольно вздохнул: причин прижиматься с деньгами нет, а скупой платит дважды.
В густо усеянном дремлющими, читающими и медитирующими пассажирами зале нашли три пустующих пластиковых кресла. Не успели устроиться, как прагматичная Ольга достала из сумочки вырванную страничку из записной книжки.
— Так, Ермакевич, дуй за соком, водой, возьми памперсов… Короче, здесь всё написано, — и вручила листок мужу.
Тот второй раз за утро поморщился, но на этот раз не промолчал.
— Ермаковы — мы, — по-деревенски увесисто поправил он, потому как не любил, когда жена ёрничала, соединяя свою девичью белорусскую фамилию Петкевич с его сибирской — Ермаков. Ещё в ЗАГСе начала и до сих пор успокоиться не может.
Продуктовый магазин с прилагающимся к нему кафетерием находился слева у центрального выхода, и Саша направился сначала туда. В круглом зале по типу барной стойки (круг в круге) стояли прилавки, а за ними сновали усталые после ночной смены продавцы. У никем не занятых столиков разноцветной и оттого одинаковой группой спали цыгане. Спали на полу, будто рядом не было зала ожидания. Собственно говоря, столики потому и не были заняты. Желающие выпить кофе или чай с бутербродами, купив желаемое, просто уходили в зал ожидания. Пока Саша покупал сок, йогурт, минералку, печенье и копченую колбасу, вычитывая названия с Ольгиного листочка, продавщицы переговаривались между собой.
— Света, наряд-то был? А то я отлучалась, людям же невозможно покушать… — продавщица стрельнула взглядом в цыганский угол.
— Да был, — раздражённо ответила вторая, — сержант хотел их поднять, вывести, а они ему билетами и детьми в лицо тычут, махнул рукой и ушёл.
— Видать, им на полу лучше, чем на стульях. Не завидую я плацкартному вагону, в который они набьются.
Ещё что-то? — это уже Ермакову, который задумчиво разглядывал кочевников третьего тысячелетия.
— Нет, вроде всё, — сверился с бумажкой. — А памперсы где можно купить?
— В платном туалете ближе всего будет, у них там ларек галантерейный.
— Спасибо…
Вроде его не было минут десять, а Ольга с Санькой уже дремали. Вымоталась жена за двое суток в поезде.
Ещё бы: Санька — это ЧП. Ермаков покачал головой по поводу женской беспечности — Москва же! На всякий случай взял с собой барсетку с документами и основной массой денег, которую, по его мнению, Ольга должна была прижимать к груди вместе с Санькой. Она же не прижимала ни того, ни другого. На коленях у неё был только раскрытый журнал «Лиза»; сумочка, барсетка и Санька находились в соседнем кресле, а на третьем кресле (занятом для Александра-старшего) стояла большая спортивная сумка — караулила место. Вместо барсетки Ермаков поставил пакет с продуктами, ещё раз глянул — всё ли в порядке, с минуту смотрел в огромный экран телевизора, где пара «хороших» американцев азартно палили с четырех рук по дюжине плохих.
Плохие старательно и красиво падали. В струю с этой стрельбой диктор из заоблачных вокзальных небес напомнила о бдительности, чтобы пассажиры сообщали о подозрительных оставленных сумках и багаже в связи с опасностью террористических актов и наличием криминогенной ситуации. В фильме взорвалась машина, Ермаков вздрогнул…
— Такое чувство, блин, что у них там круглые сутки война… — выругался себе под ноги и пошёл в другой конец зала, раздумывая над тем, что если сложить все голливудские стрелялки, принимая их за правду, то это не в России, а в Америке население должно исчезать каждый год миллионами.
«Нас сто сорок пять миллионов и мы все хотим…», — бодро слетела вслед с экрана политическая реклама очередной общенародной партии. «Опоздали, — подумал Саша, — два года назад могли бы сказать: нас сто сорок семь миллионов… А лет пятнадцать назад? Ого-го!.. Да, нас пока ещё сто сорок пять миллионов и мы все хотим…»
За присутствие в туалете пришлось заплатить 10 рублей, поэтому само собой захотелось справить нужду.
Ермаков подошел было к писсуару, начал, что называется, расчехляться, но тут по его ботинкам проехали тряпкой, он поднял взгляд и с изумлением увидел невозмутимую женщину лет тридцати, которая мыла белый мраморный пол под соответствующее мужское кряхтение и журчание.
— Во блин! — эпитетов не хватило, зато по малой нужде расхотелось.
— Извините, — бесцветно произнесла женщина (мол, задела ботиночек тряпочкой).
Памперсы продавали поштучно по туалетным ценам — 18 рублей. Ермакову подумалось: «рыночная экономика в дерьме», но каламбур удовольствия не принес, потому как памперсы всё равно нужно было купить.
Выйдя в зал, Ермаков вдруг почувствовал что-то неладное. Сразу же стал высматривать в дремлюще-читающей, бутербродно-жующей пассажирской массе Ольгу с Александром младшим. Наконец увидел — Ольга уже крепко спала, неестественно запрокинув голову назад, чуть приоткрыв рот, а вот Саньки на соседнем кресле не было.
Скорость и длина шага стали увеличиваться синхронно с ударами сердца, которое билось уже не в груди, а в висках. Уже запинаясь за сумки и чемоданы «своего» междурядья, Ермаков начал звать сына по имени. Щупленькая вездесущая старушка (слава Богу, что такие ещё есть) улыбчиво остановила его, робко прикоснувшись к руке.
— Так он в магазин, в магазин следом за вами ушёл.
Сказал «папа», показал пальчиком и потопал. Я думала, вы уже вместе. Там он, в магазине, — махнула рукой в ту сторону, откуда Ермаков недавно вернулся с пакетом напитков и продуктов.
«Спасибо», — не очень-то вежливо буркнул Александр-старший и всё на том же заведённом сердце рванул в указанном направлении. Ноги хоть и несли, но, что называется, становились ватными.
«Ольгу не разбудил. Может, обойдётся», — выстрелила в затылок задняя мысль.
Влетел в магазин и сразу увидел Сашку на руках цыганки в самой гуще проснувшегося, галдящего табора.
Он заворожённо улыбался в ответ на причитания, цоканья и побрякушки дюжины цыганок.
— Санька!!!
Увидев отца, Санька потянул к нему ручонки, но на пути Ермакова неожиданно появилась преграда из возмущенных, искажённых наигранным недовольством и отрепетированным возмущением лиц.
— Э! Куда прёшь?!
— Не видишь — дети спят!
— Ты что? Выпить сюда пришёл?
Ермаков чуть не задохнулся от охватившей его злобы.
— А ну-ка отвали, бесовское отродье! Давай сюда мальчика!
Но бесовское отродье не отвалило, а наоборот — привалило. Теперь вокруг него галдели не только цыганские бабы, не имеющие возраста, но и вся неумытая малышня.
Кто-то толкнул его в грудь, кто-то лез в брючный карман, и здоровенный Ермаков сдал пару шагов назад, чтобы провести рекогносцировку.
Только сейчас он перевёл взгляд с растерянного сына, на лицо цыганки, на руках которой он оказался. Эта, что бросалось в глаза, выгодно отличалась от остальных. Её пёстрые наряды отличала какая-то особая ухоженность, насмешливая улыбка не выявила ни одного золотого или серебряного зуба, и возраст вполне определялся — 28–30. И хоть была она чернява волосами, как и её сородичи, лицо её не было смуглым от природы, а, скорее загорелым, и сияли на нём вечной хитростью не карие, а огромные тёмно-синие глаза, увенчанные длинными ресницами и тонкими бровями.
— Ну ты, Кармен, твою мать, верни ребенка, пока я всё ваше стадо на забой не пустил! — рявкнул ей Ермаков, но опыт его подсказывал, что угрозы действия не возымеют и больше похожи на крики отчаяния. Правое полушарие судорожно подыскивало достойную цель увесистому кулаку, а правильное воспитание не находило ни одной мужской рожи.
— Ты чего орёшь! Наш это мальчик! Видишь, у нас их сколько!
— Мы — матери-героини! У нас медали есть!
— Щас милицию позовём!
— Это её сын! Он её мамой зовёт! Вон у женщин спроси! — тыкали пальцами в оторопевших продавщиц.
У Ермакова побагровело в глазах, общий гвалт, мелькание наглых рук перед глазами, всё это не позволяло принять ему единственно верного решения.
Он отвлёкся на одолевавших его ближних кричалок всего на секунду. А уже в следующую — не увидел на руках новоявленной Кармен сына. И вообще нигде его не увидел. Вскрикнув, как раненый хищник, Ермаков разметал вокруг себя окружающее пространство, не разбирая, где там грудастые обманщицы, а где облазившие под шумок его карманы пацанята. Сила была запоздалой, но действие возымела: крику поубавилось, ричали теперь о другом:
— Женщин и детей бьёт, изверг!
— Надо ромалов на него с ножами!
— Омоновцев!
— Иди к своей русской дуре, её бей, чтоб мордой не щёлкала!
Но Ермаков ничего уже не слышал. Он прорвался к главной, по его мнению, виновнице, навис над ней двухметровым центнером безумной в гневе силы:
— Где сын?! — плечи её хрустнули в его руках.
— Не ори! — из-под длинных ресниц брызнуло на него пренебрежение, с каким смотрели разве что древнеримские патриции на неумытых плебеев. — А то вообще мальца не увидишь.
— Ты тогда вообще ничего не увидишь, — уже взвешенно и совершенно серьёзно пообещал Ермаков.
— Двести долларов, — Кармен с кривой ухмылкой посмотрела на барсетку, которая болталась на его запястье.
Ермаков замер на полувдохе. Примечательно, что после этих слов синеглазой атаманши многоюбочное товарищество замолчало, как по команде.
— Чего? — на всякий случай переспросил Александр-старший.
— Через минуту для глухих будет триста!
— Я вот сейчас оттащу тебя в отделение…
— А то я там не была ни разу! После отделения у тебя вообще денег не хватит, ещё и ментам платить будешь.
Думай быстро, осталось тридцать секунд. Плати, сына получишь, мы тебе ещё и погадаем на сдачу. Что? Двести долларов за сына жалко? Жадный? Мы тебе его нашли, а ты вознаграждение не платишь! Нам тоже детей кормить надо!
Два миллиона мыслей и возможных вариантов развития событий атаковали кипящий разум Ермакова. Он уже не обращал внимания на разнузданную наглость, штампованные фразы «работать надо» и «бесполезная нация» ухнули в тёмный колодец, только сердце всё громче стучало: «верни сына». И чем больше проходило опасных мгновений его отсутствия, тем громче кричало сердце: «верни сына, любой ценой верни». В этот момент Ермаков знал только одно: если хоть один волос упадет с Санькиной головы… После этой мысли к нему вернулись вдруг силы и уверенность. Он стряхнул с локтей вновь нависших на них, лезущих к барсетке цыганок, обзывающих его жадным и бессердечным. Пара из них, шлёпнувшись на мраморный пол, даже мявкнули, точно кошки, которым прищемили хвосты. Достал из сумочки сто евро (не было измельчавших вдруг долларов), и с перенятым у противника наглым спокойствием оттянул указательным пальцем разрез блузки вместе с неожиданным для цыганки бюстгальтером и опустил туда купюру.
— А ещё одну? — невозмутимо потребовала Кармен. — И ещё пятьдесят — за осмотр достопримечательностей.
— За твои сиськи, хоть они и ничего, пусть тебе цыганский барон отстёгивает, а я дам ещё двести, когда ты вернёшь мне сына.
Подельницы опять что-то затараторили со всех сторон, но теперь уже на цыганском, и, судя по всему, обращались к Кармен.
— Теперь за каждую минуту, пока я его не вижу, минус десять, — прервал их галдёж Ермаков.
— Не тебе ставить условия…
— Потом я буду просто всех убивать, потому что мне будет всё равно…
Кармен уже давно поняла, что он не шутит.
— Давай ещё сто, я скажу куда идти.
Ермаков повторил процедуру оплаты.
— Камеры хранения, внизу, восьмое окно.
Дальше Александр-старший действовал уже по своему плану. Он резко рванулся через кольцо окружения, отчего пара цыганок буквально отлетели к прилавкам, и, схватив подмышку маленькую девчонку, рванулся к выходу. Девчушка истошно завизжала, цыганки взвыли, но было поздно. Уже на перроне он прижал заложницу к груди так, что она глухо кричала ему в грудь, и, стремительно обходя людские потоки, озадаченных увиденным милиционеров, нырнул в подземелье.
Проклятья и вопли цыганок остались где-то позади, гнаться за ним было бесполезно. У окружающих могло сложиться впечатление, что это опаздывающий на поезд пассажир с плачущим ребенком на руках. Да и не думал об этом Ермаков, он уже вообще ни о чём не думал, из всех последствий самым страшным для него было не увидеть сына. Он несколько замешкался у камер хранения, потому как коридоров оказалось несколько, кто-то подсказал ему куда повернуть.
Санька стоял в ступоре у восьмого окна и, казалось, слушал, как ему мелет что-то низкорослый таджик-носильщик. Таджикское «где мама?» на русском языке звучало для напуганного Саньки полной абракадаброй. Видимо, поэтому он даже не плакал, не будучи в состоянии оценить происходящее, а только смотрел в сторону входа, откуда, в конце концов, появился запыхавшийся отец.
Ноги Ермакова снова стали ватными, сердце ухнуло в голову так, что заложило уши, но радостно-испуганное
«папа» он услышал. Дрожащими руками опустил девчушку на землю (а ведь хотел вернуться, сторговать её обратно за те же деньги — да что со злости не придумаешь!) и даже успел сунуть ей сотню, правда, русскую, прежде чем она с криком понеслась в обратном направлении.
Самый счастливый миг в жизни Ермакова наступил, когда он прижал сына к груди (перекрывая даже послероддомовские мгновения и первую брачную ночь вместе взятые), когда стал целовать его и дышать чудным, неповторимым запахом его золотистых волос. Санька же крепко обнимал его за шею и шептал одно из двадцати известных ему в этом мире слов: «папа, папа, папа…»
Они уже шли обратно, когда их остановил наряд милиции. Озабоченный и усталый лейтенант спросил, всё ли в порядке с малышом.
— Нормально, — смог выдавить из себя Ермаков, который едва сдерживался, чтобы не заплакать.
— Чего ж так бежали? Цыган переполошили?
— Это ещё кто кого переполошил.
— Документы есть?
Ермаков кивнул на барсетку, сына с рук он отпустить не мог. Но лейтенант проверять не стал, только внимательно посмотрел Ермакову в глаза и, вероятно, не нашёл в них ничего подозрительного.
— Помощь нужна?
— Теперь уже нет… Можно, мы пойдём, поезд скоро…
— Идите. Будьте внимательнее.
— Удачи, — добавил сержант.
Ольга встретила двух Александров тирадой упреков: где были, что делали, да она вся извелась. Александр-старший посмотрел на неё так, что ей пришлось замолчать, а Сан Саныч даже не удостоил радостным словом «мама», как обычно, когда они с отцом возвращались с прогулки.
Немного обиженная Ольга стала рыться в своей сумочке, перебирая косметику.
— Давай Саньку, бери сумку, пора на перрон, — снова попыталась взять инициативу в свои руки.
— Сама возьмёшь сумку.
— Ну, знаешь, это мужская работа!
— Знаю. А женская — следить за детьми.
Жена посмотрела на него было убийственным взглядом, но тут же переменилась в лице.
— Саш, что-то случилось, — голос у неё задрожал, — у тебя это… У тебя седина…
— Ничего, в Сочах выцвету на солнце, незаметно будет. Пойдём, там нас ждут с распростёртыми объятьями, им наши деньги ой как нужны.
Диктор словно подслушивала и тут же объявила уважаемым пассажирам, что на пятом пути начинается посадка в фирменный поезд «Москва – Адлер», нумерация вагонов с головы состава.
Ермакова очень подмывало вернуться в магазин, но он не мог себе представить, как остервенело и от души бьёт цыганок. А если не бьёт, то что им скажет? — представить не мог. Во всяком случае, он им вроде как тоже нервы помотал. За двести евро, правда. Можно было, конечно, сказать милиционерам, что видел у цыган порошок или даже что-нибудь похожее на взрывное устройство. Неправдоподобно? Но под антитеррористическую истерию их бы там вдоль стен для профилактики размазали. Но на руках сидел Санька, и ничего уже не хотелось. Даже в Сочи. Нет, хотелось бесконечно вдыхать запах его соломенных волос и слушать как он что-то щебечет в ухо. На своём маленьком мягком русском языке. Ермаков не чувствовал, как в спину ему смотрит пара тёмно-синих глаз, и теперь нет в них дрессированной наглости, а есть какая-то затаённая и бесконечная, как дорога, грусть и даже зависть. И тем более не слышал, и не понял бы без перевода, как цыганки окликнули подругу: «Пошли, Кармен, не зря тебя барон в Смоленске маленькую украл, ты нашего племени, такие деньги взяла».
Через тридцать шагов Ермаков начал прощать жену, всё же это она родила ему такого славного сына. С трудом разогнул затёкшие руки, протягивая ей Александра-младшего, взял сумку, но на минуту остановился.
— Слушай, Оль, почему мы, русские, такие великодушные, что многие это за трусость принимают? Или ещё за что-нибудь?
Жена поняла по-своему:
— Саш, что-то случилось, когда я уснула?
— Нет, раньше… Может быть, когда Александр Невский пленных немцев домой отпустил…
