Антон срезал путь от метро через темный двор. Куртка хлопала на ветру, длинная челка лезла в глаза, а серебряный крестик под черной рубашкой ритмично колотил по груди. К аромату талого снега примешивался запашок помойки, довершая привычный образ весны. Тонкий лед на лужах хрустел под ботинками. Тропинка вывела к обветшалому дому с остатками былого величия: высокие потолки, лепнина, тяжелые дубовые двери. Пристанище дряхлеющей номенклатуры.
Комнатушка вахтера пустовала, лифт навечно застыл с табличкой «Ремонт», из углов несло кошками. Он взбежал на пятый этаж и нажал кнопку звонка.
Дверь распахнулась сразу, будто его караулили. На пороге стояла незнакомая женщина в праздничном платье с кружевным воротничком. Вскипела обида на Людмилу Георгиевну: почему она не вышла сама?
Из глубины квартиры долетал смех и звон посуды. В гостиной, за праздничным столом, сидел мужчина с противной чиновничьей бородкой. Сохраняя безупречную осанку, он с отвращением ковырял вилкой салат. Перед ним стояла пустая бутылка коньяка. Из магнитофона лилась слащавая эстрадная музыка. На экране телевизора Горбачев в ондатровой шапке беззвучно вещал что-то изумленным ткачихам.
Квартира была просторной, двери распахнули для обзора убранства комнат. Публика распределилась по интересам. На кухне курили и сплетничали женщины. В кабинете мужчины резались в преферанс. В спальне, прямо на нарядном покрывале, устроилась влюбленная парочка, завороженная импортным видеомагнитофоном.
Без приглашения пройдя к столу, Антон налил себе водки и выпил залпом. Людмила Георгиевна возникла из облака табачного дыма. Застыла у зеркала в прихожей: поправила прическу, разгладила на бедрах черное шерстяное платье с золотыми цветами. Фигура ее сохраняла стройность, но увядающая кожа на шее выдавала возраст.
Антон шагнул навстречу, споткнулся о складку ковра и едва удержал равновесие. В отражении зеркала он поймал взгляд женщины. Оскорбительная материнская забота в нем резко сменилась колючими иголочками истерики.
Женщина равнодушно прошла мимо. Запах сигаретного дыма смешался с миндальной горечью духов. Заглянув в гостиную, она с ухмылкой уставилась на мужчину с бородкой.
Тот закашлялся и заерзал на стуле, теряя безупречную осанку.
— Людмила, мне кажется, ты все усложняешь…
— Тебе кажется, Вадим Александрович, — отчеканила она. — Лучше кушай крабовый салат. Говорят, удался на славу.
И только после этого она снизошла до «своего мальчика», спросила с некоторым подвохом:
— Тебя разве Оленька моя сейчас не ждет?
— Ждет. Но вы же сами просили приехать…
— Как знаешь! — она повысила голос, явно адресуя реплику дивану с Вадимом Александровичем. — Тогда посиди здесь, я докурю и приду.
***
Людмила Георгиевна приходилась матерью его однокласснице Оленьке. Их первая встреча состоялась в несчастливый день. Оленька манкировала свиданием, упорхнула в обществе другого мальчика. Антон стоял в чужой прихожей, измученный стыдом, рамахивая, как веником, букетиком чахлых, купленных на последние два рубля гвоздик.
— Ну, не пропадать же цветочкам, — улыбнулась хозяйка. — Проходи.
Запахивая халат, она провела гостя в неубранную спальню. На гладильной доске висело вечернее платье, на кровати в беспорядке валялось нижнее белье. Торшер изливал приятный оранжевый свет. Женщина опустилась в кресло. Полы халата снова разошлись, демонстрируя безупречную анатомию ног.
Будучи психиатром, хозяйка легко задавала неудобные вопросы, словно тестируя гостя по методикам клиники. Антон порывался уйти, но возбуждение парализовало волю. Ломающимся сиплым голосом, он раскрывал те подростковые комплексы, о которых обычно молчат.
— Думаю, Оленька моя не так уж тебе и нравится, — вдруг выдала хозяйка. — В твоем возрасте влюбляются не в человека, а в продукт воображения.
Он открыл рот, чтобы защитить свои чувства, но был остановлен снисходительной улыбкой.
— Скажи, какого цвета у меня глаза? — вдруг спросила она.
Антон замялся:
— Не знаю… кажется, серые…
— Вот видишь, ты еще не рассмотрел меня как следует, — женщина звонко рассмеялась, приняв еще более свободную позу.
Позже на кухне они распили бутылку вина, достали вторую из запасов номенклатурного супруга хозяйки. Так влюбленному мальчику компенсировали сорванное свидание. Ему пришла в голову крамольна мысль, что влюблен он теперь вовсе не в Оленьку. Вдруг та мучительная смесь стыда, вожделения и страха, что он испытывал на кухне, — это и есть высокие чувства, которые Бетховен вложил в свои симфонии?
После первого визита Антон заходит еще, якобы посоветоваться насчет практической психологии. Иногда Людмила Георгиевна звонила сама, спрашивала властным тоном:
— Заедешь сегодня?
Он прибегал по первому зову. Они посещали театр, вызывая улыбки умиления у престарелых билетерш. Иногда он конвоировал свою даму после вечеринки — хмельную, разгорячённую и веселую. А бывало, они часами просиживали на кухне, пока супруг задерживался на утомительных собраниях трудового коллектива. Пили дефицитный индийский чай и ловили сквозь глушилки «вражеские» музыкальные станции.
Периодически во взгляде Людмилы Георгиевны проступало что-то удушающе-материнское. Это бесило куда сильнее откровенных насмешек. Впрочем, терапевтический эффект от нравоучений длился недолго: уже через минуту дама переключалась на кокетливый, почти развязный тон, едва удерживая дистанцию.
Оленька закономерно отошла на второй план.
После роковой осечки со свиданием девочка честно пыталась реанимировать отношения. Подворовывала у матери в комоде помаду и духи — правда, вместо терпкого миндаля выбирала приторную, французскую ваниль. Пожилые школьные учительницы считали Оленьку эталоном девичьей красоты: отличница с кукольным личиком, с вечно кажущимися заплаканными глазами. Однако до «предмета вожделения» бедняжка подняться не могла.
В марте, на Оленькином же дне рождения, Антон познакомился с Жанной.
Эта стервоза была старше на пять лет и числилась Оленькиной подругой еще со времен пионерского лагеря. Жанне не нужно было говорить ни слова — зеленые глаза неуравновешенной ведьмы творили неладное. У Антона скрутило под ложечкой, как после удара кулаком.
В финале вечера Жанна небрежно бросила в пространство:
— Антон, проводи меня.
На печальную пантомиму Оленьки никто, разумеется, не среагировал.
В ту же ночь они с Жанной распивали приторный ореховый ликер в сырой подворотне. Девушка хрипло постанывала, пока он нащупывал под блузкой контуры худосочной груди с острыми сосками. Но когда вторая рука его пробралась глубоко прод джинсы в неизведанную влажную теплоту, Жанна технично отстранилась.
— Завтра подгребай в ресторан «Южный».
Ресторанное унижение запомнилось надолго. За столом восседали несколько нетрезвых кооператоров с оплывшими восточными физиономиями. Из кармана одного из них торчала пачка сторублевых купюр. Гражданин лениво отсчитывал бумажки, подзывая официантов как челядь. Стол ломился от вазочек с салатами и марочного коньяка.
Жанна с циничной ухмылкой выслушала что-то, прошептанное ей на ухо одним из кавказцев, поднялась и направилась к гардеробу. Антон, превратившийся в послушного идиота, двинулся следом. На улице его встретил профессионально поставленный удар в солнечное сплетение, следом прилетело в челюсть.
В сознание он пришел, сидя в бензиновой мартовской луже. Кровоподтек под глазом рассасывался почти месяц. Но мазохистский роман это не остановило.
***
Весна кружила голову: внимание взрослой женщины, мучения совести от девичьих обиженных глаз Оленьки. В придачу жгучая ревность ко всему фруктово-цветочному сектору кооперации.
Катиться по наклонной Антону никто не мешал. Мать после смерти отца окуклилась в депрессии. Дворовые компании его не прельщали — дешевые понты сменялись мордобоем. От противоположного полюса — комсомольских активистов с их казенным задором и лозунгами — он шарахался как от чумных. В итоге оставалась независимость: прогулы, психоделический рок и странствия по городу.
Знакомые ему семьи жили по законам матриархата. Мужчины в соседних домах превращались в подкаблучников: покорно поддакивали женам, сдавали получку до копейки, а потом, заныкав червонец на чекушку, часами залипали в гаражах.
Интриги походили на игру в покер. Людмила Георгиевна определенно права: люди строят иллюзии, а по сути даже не пытаются узнать друг друга. Какая к черту разница, кто окажется в койке — Оленька, ее маменька, Жанна или случайная попутчица из метро?
До того памятного весеннего дня волынка отношений тянулась довольно занудно. Но внезапно наступило обострение.
Антон по привычке сбежал с уроков, изучал городские пейзажи. Весна наступала несдержанно. По краям тротуаров чернели подтаявшие сугробы, обнажая накопленный за зиму мусор: окурки, сигаретные пачки и треснувшие пластмассовые игрушки. Ошалевшие голуби клевали отбросы.
К вечеру, изнывая от смутной тревоги, Антон пришел домой, залез в буфет и налил себе ликера. Первой появилась Оленька. Она долго мялась, разбавляя треск телефонной линии вздохами и пустой болтовней. Вдруг выжала из себя признание и сразу всхлипнула:
— Если бы я могла стать для тебя единственной…
Подружку было искренне жалко. Перед глазами всплыл школьный спортзал: на уроке физкультуры местный хулиган Стасик со всей дури зарядил волейбольным мячом Оленьке прямо в лицо. Она тогда даже не разозлилась — лишь посмотрела на обидчика с какой-то доверчивой улыбкой.
— Ты не мог бы сегодня зайти? — спросила Оленька. — Отец в командировке… Мама опять где-то шляется. Мне одной не по себе.
Он уже собирался выходить, когда телефон снова зашелся настойчивым звонком.
— Слушай, я заехала к старым знакомым, — голос Людмилы Георгиевны выдавал нетипичное напряжение. — Все пошло совсем не так, как я планировала. Надеюсь, ты вечером свободен?
Складывалось впечатление, что маменька уже знала о маневрах собственной дочери. Дивная интрига. О ревности речь, конечно, не шла, но определенный замысел просматривался.
Не успел он положить трубку, телефон снова заверещал. Жанна, словно почуявшая волны напряжения, тоже хотела урвать долю внимания. Верная себе, юная ведьма давала лживые обещания и расчетливо брала «на слабо». Судя по напору, дело было важное.
Вечер больше Антону не принадлежал. Пока поезд метро с грохотом несся к центру, он напевал: «Уж полночь близится, а Германа все нет…». Под песню лихорадочно обдумывал ситуацию. Недавно в какой-то умной книжке ему попался термин «бифуркация» — точка, после которой система переходит на новую траекторию — одну из целого веера возможных. Кажется, эта проклятая бифуркация тянула его в пропасть.
Людмила Георгиевна просветила своего протеже по части женской психологии: уверенность и напор куда важнее глубины чувств. Антон урок выслушал, но выводов делать не стал. Хотя интуиция настойчиво подсказывала: кого бы он сегодня ни предпочел, две другие женщины исчезнут из его жизни навсегда.
Хотелось всего и сразу, поэтому он «честно» пообещал приехать каждой. Попытка скомбинировать маршрут провалилась: дамы, как назло, жили в противоположных концах города.
Он отрешенно оглядел публику в вагоне. Сидевший напротив нетрезвый работяга вдруг весело подмигнул ему, безошибочно считав шальное настроение.
Антон ухмыльнулся. Оленька — существо преданное, посидит и подождет, никуда не денется. Остальное пусть решит монетка. Он подбросил железный полтинник, загадав на Жанну «орла». Выпал именно «орел».
На душе мгновенно полегчало. Стало ясно: к черту эту ведьму Жанну. Смухлевав против собственной судьбы, он вскочил с сиденья на станции, вылетел из вагона и рванул на пересадку.
***
Людмила Георгиевна соизволила подойти лишь через час. Остановилась рядом, будто ненароком погладила плечо «своего мальчика», а затем обняла, на секунду прижав его голову к своей талии. В этом жесте снова читалось куда больше материнского инстинкта, чем нежности.
К этому моменту Вадим Александрович уже улетучился, сердито хлопнув входной дверью. Хваленый крабовый салат так и остался нетронутым.
Антон тоже порывался сбежать, но всякий раз упрямство побеждало. Он сидел как на иголках перед телевизором, спиной ощущая любопытные взгляды женщин из кухонного лагеря. Но стоило Людмиле Георгиевне наконец снизойти до него, как заготовленные дерзости мгновенно забылись.
— Пойдем посмотрим видео, — скомандовала она. — Говорят, в этой квартирке водится даже Феллини.
Властная решимость женщины не позволяла прекословить. Хотя меньше всего сейчас ему хотелось смотреть Феллини, будь он трижды гениален.
В спальне все еще нежилась давешняя влюбленная парочка. Завидев Людмилу Георгиевну, они переглянулись, спешно сорвались с кровати и исчезли за дверью. Антон принялся перебирать импортные коробки с кассетами.
— «Город женщин», — прочитал он. — Пожалуй, сойдет.
Он загнал кассету в утробу «видака» и застыл в нерешительности. Людмила Георгиевна элегантно опустилась поверх покрывала и в полумраке сделала небрежный жест рукой, приглашая гостя присоединиться — удобства ради.
Мышцы его одеревенели, за каждое движение приходилось воевать с собственным телом. Через несколько минут двое лежали на покрывале, почти рядом. На экране среди беснующихся полуобнаженных феминисток вальяжно дефилировал сияющий Марчелло Мастроянни. Тонкая женская рука вдруг оказалась на поясе джинсов Антона.
Он повернулся, пытаясь рассмотреть лицо женщины, и осторожно повел ладонью по ее колену, подцепив подол платья.
— Подожди… Не надо, — холодно произнесла она.
Сердце пропустило удар от этих слов, он едва не застонал. Но женщина уже поднялась, подошла к трюмо и бережно стянула через голову платье с золотыми цветами.
— Помнется, а вещь дорогущая, — пояснила она буднично.
Антон снова поймал в отражении зеркала ее взгляд — вполне спокойный, немного уставший. Волосы чуть растрепались, улыбка на лице была рассеянной. На мгновение ему до судорог захотелось присвоить хотя бы это зеркальное отражение. Потому что сама женщина, даже оставшись без платья, умудрялась оставаться недосягаемой.
***
Когда шедевр Феллини закончился и на экране замелькали полоски, двое лежали на измятом покрывале.
Только теперь стало ясно, насколько Людмила Георгиевна была пьяна и выбита из колеи. Иначе едва ли она легла бы ним, пока в соседних комнатах кутили гости. Приоткрытую дверь спальни никто не догадался запереть; по коридору все время шагали, доносился смех, кто-то наверняка заглядывал внутрь. Но этой женщине было плевать на публику, наплевать на мальчишку, валявшегося рядом без штанов, который ни чуточку не стал ближе.
Вместо триумфа, на него накатило одиночество. Недавние любовные ласки теперь казались уродливой возней. Ощутив угнетающую пустоту, он раздраженно завозился на покрывале.
Людмила Георгиевна мгновенно считала смену настроения. Она поднялась, натянула колготки, привычным движением поправила прическу. А затем опустилась перед ним на колени, точно так, как делают матери, завязывающие ребенку шнурки. Изогнувшись в неудобной позе, она заглянула снизу вверх ему в лицо.
— Ну, что с тобой, мальчик? Что за кислое настроение?
— Зачем вы меня сюда позвали? — спросил он, сдерживая слезы, не рискнув говорить на «ты».
— А ты еще не вычислил? Ты же у меня такой умненький…
— Видимо, не гений, — выдохнул он.
— Ну, во-первых, я тоже человек, — выдала она горькую ухмылку, пока по щеке ползла одинокая слеза, — и у меня могут быть сугубо личные мотивы.
Она тоже раскисла и принялась размазывать по веку потекшую тушь. Лоск зрелой женщины улетучился.
— Вы ему мстите?
— Кому, дурачок?
— Вадиму Александровичу. Кстати, кто он вообще такой?
— Шеф моего мужа. — Ее лоб на мгновение наморщился. — Но мы с тобой, знаешь ли, не в той степени близости, чтобы я вываливала тебе всю подноготную.
Она попыталась вернуть лицу ироничное выражение.
— А во-вторых?
— Что «во-вторых»? Ах, да… Пообещай мне кое-что. Теперь ты в некотором роде мой должник.
— Что именно?
— Поклянись, что выполнишь.
— Ну ладно, клянусь, если…
— Без всяких «если»! Прямо сейчас ты обещаешь, что с этого дня — ни ногой к ней.
— К кому? К вашей дочери?
— Это само собой, хорошо, что напомнил, я упустила из виду. К ней тоже… То есть, на чай зайти можешь, но позже, для приличия. Главное — к той своей твари больше ни ногой. Клянись!
— К Жанне? — Антон потерял нить чужой логики. — Зачем это вам?
— Тебе не понять. Они же давние подруги. У них свои счеты, в которые тебе лучше не совать нос. Пойми, Оленька — моя дочь. У девочки невроз, скоро выпускные экзамены. По виду ведь не скажешь, какой она тепличный, ранимый ребенок.
Людмила Георгиевна перешла на торопливый, сбивчивый шепот:
— Ведь ты же к Жанне бы поехал, если бы я не вмешалась? Да? Ну признайся!
— Да.
— Я так и думала. Тебя тянет к этой извращенной стерве! Я чувствовала, что только я и могу перебить ее влияние. Только я… Клянись, что ни ногой!
— Да наплевать мне на нее… А как же с вами? Вам я совсем не нужен?
— Это мы еще посмотрим… Ты красивый мальчик, я бы сказала, шустрый. Из тебя можно вылепить что-то полезное… в хозяйстве, — она снова заулыбалась.
— Я вас больше не увижу?
В его вопросе прозвучала такая неподдельная тоска, что женщина вздрогнула. На минуту маска исчезла, ушло высокомерие, погас цепкий врачебный взгляд. На полу сидела девочка с размазанной косметикой и поплывшей помадой — уставшая, испуганная. Девчонка улыбнулась ему — застенчиво, беззащитно и нежно.
***
Антон клятву не нарушил и встреч с Жанной больше не искал. Приятели доносили, что стервозная девчонка почти не изменилась: все так же заманивала успешных торговцев. Только набрала лишних килограммов, а коктейли по вечерам вошли у нее в привычку. Ангорского кот в ее квартире царапал ухажеров и гадил на импортные ковры. Конкуренция вокруг ведьмы, впрочем, не убавлялась.
С Оленькой Антон тоже больше не встречался. Девочка завалила вступительные экзамены в университет, нервный срыв продолжался. Людмила Георгиевна эвакуировала дочь на курорты Средиземноморья. Там Оленька нашла утешение в лице перспективного жениха. Через год отбыла на ПМЖ в Канаду. Годом позже по проторенному маршруту эмигрировали и счастливые родители. Номенклатурные связи не подвели.
Антон окончил экономфак. После распада Союза диплом неожиданно приобрел ценность. Карьера пошла в гору, обеспечив его квартирой, иномаркой и привычкой жить в уютном одиночестве.
Коллега по имени Лана вошла в его личное пространство как лазутчик. В надежде на то, что мужчины не любят выбирать, а чаще капитулируют перед обстоятельствами. Она случайно оказывалась рядом: поджидала коридорах, подсаживалась за соседний столик в столовой, забывала зонтик, ломала каблук, просила проводить после корпоративов. Но все эти маленькие уловки оставались не замеченными.
Наконец Лана решила ускорить события. Их отпуска почти случайно совпали. За этой случайностью стояли долгий разговор с финансовым директором и кое-какие уступки, о которых она потом призналась только самой близкой подруге. Узнав о тяге Антона к путешествиям, Лана предложила слетать на Тенерифе. Ведь это так естественно — разделить расходы на гостиницу. Просто по-дружески, без задних мыслей.
После ночного перелета и ленивого отдыха на пляже они поужинали в отеле и переместились в кафе на набережной. Где-то в тропической темноте спал давно потухший вулкан. В голове Ланы бурлили бизнес-планы совместной жизни с человеком, которого она фактически не знала. Местный джаз-банд, набранный из бывших официантов, пугал публику грохотом: труба безбожно фальшивила, ударник опаздывал на пол такта. Совсем рядом черной тушей ворочался океан. С террасы он выглядел уютным, хотя где-то за линией горизонта эти свинцовые волны с легкостью швыряли океанские сухогрузы.
— Я давно хотела задать тебе один вопрос… — многообещающе начала Лана.
Но спутник смотрел мимо нее, вглубь зала.
Лана прикусила губу и нервно обернулась. В дальнем углу кафе какая-то туристка умелыми движениями поправляла прическу перед зеркальной колонной.
— Пойдем в номер, мне нездоровится, — сказал Антон.
Он резко поднялся, толкнув стул, который со скрипом отъехал по мраморным плитам. Быстро зашагал к выходу, не оставив спутнице шанса на дискуссию.
В гостиничном номере было темно. Только ядовитые огни соседнего корпуса подрагивали на стекле балконной двери, горел ночник в прихожей. Антон подошел к большому зеркалу у гардероба.
— Встань, пожалуйста, сюда, — попросил он.
Лана послушно приблизилась. Не без самолюбования скользнула взглядом по собственному силуэту, поправила воротничок платья и вдруг наткнулась на взгляд Антона. Он смотрел в стекло с диким напряжением, но внимание его предназначалось не Лане…
— Что ты там надеешься увидеть?
Он промолчал. Лишь сделал шаг в сторону. Потом еще один, будто фотограф в поисках потерянного ракурса.
Лана постояла, осознавая свою ненужность, затем отошла в глубь номера и плюхнулась на кровать.
— Ау, я здесь… — сказала она игриво.
Он даже не обернулся. Теперь зеркало отражало только его одного.
Сорокалетний топ-менеджер с помятым после перелета, небритым лицом смотрел сам на себя. Зеркало упрямо возвращало ему только этот образ, ничего другого там быть не могло. Час, когда глупый мальчик ворвался в чужую спальню, безвозвратно миновал. Точка, где будущее казалось веером возможностей исчезла. Осталась только одна траектория.
Автор: TNTim
Источник: https://litclubbs.ru/articles/55697-tochka-bifurkacii.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: