Смятая сигаретная пачка обнаружилась в кармане фуфайки, под огромным замусоленным носовым платком. Пустая.
Пусто было и на холодильнике, где хранился на такой случай запасной блок.
Идея перейти на сигареты с фильтром вроде и ничего, да трудно человеку, начавшему курить ещё четырнадцатилетним пацанёнком, отказаться от застарелой привычки. Вместо пачки «Примы» теперь улетает две «Ленинграда» с фильтром. Вдобавок, сигареты в сельпо каждый месяц прибавляют в цене, а пенсия так же бодро подрастать не торопится.
Кресло-качалка скрипит и подаётся вперёд. С крыльца через окно видно, что солнце стоит высоко, прямо над крышей бани. Палит нещадно. Очень хочется вернуться в прохладную полутёмную комнату с окном, заколоченным от летнего пекла фанерой, хлебнуть квасу из холодильника и завалиться на кровать. Даже мысль о том, что надо идти по жаре и пыли до самого сельпо, пересиливая шум в голове и смаргивая наплывающую на глаза темноту, отзывается в висках тупой болью и головокружением. Но курить хочется всё сильнее. Пожалуй, до времени, когда схлынет полуденный зной, не продержаться.
Звякает, задвигаясь, железная щеколда на двери. Запирать лень, замок стал тугим от времени, трудно провернуть ключ негнущимися старческими пальцами. Вор среди дня не полезет, а если зайдёт знакомый или сосед – отодвинет простой запор и посидит на крылечке, в холодке, подождёт хозяина.
Пионы у соседнего крыльца склонили головы. Тюлевые занавески на веранде не шелохнутся. Клавдия, видно, дома, телевизор смотрит. Какая уж работа на огороде в такую жару. Только повечеру выйдет во двор, вынесет собаке миску вчерашнего супу, возьмёт тяпку на длинной ручке – спина, будь она неладна! И помочь некому, дочка давно вышла замуж и укатила в райцентр, к матери приезжает только по осени, за картошкой, да иногда привезёт внучку летом на недельку. А внучка – двенадцатилетняя красавица Верка – не больно-то хочет у бабки в огороде горбатиться.
Идти трудно. Глина, развезённая лесовозом Кирьки-соседа, засохла высокими гребнями. Ноги в шлёпанцах шаркают, запинаются за эти гребни, а переступать тяжело, боль отдаёт в колено. Размесил, испортил дорогу, а поправить – ручки марать не хочет. Хорошо, что по весне удалось разровнять хотя бы тот участок, что за домом. Три КАМАЗа опила привезти пришлось, да несколько грузовиков песка. От Зинки, которую теперь на западный манер кличут мэршей, ничего такого, конечно, не выпросишь. Бюджету, говорит, не хватает. Пришлось заказать знакомым мужикам, из собственного, пенсионного бюджету.
Работёнка выдалась несладкая. Намокший опил раскидывал лопатой. Вставал рано – такие уж годы, спится мало. Включал радио, выпивал кружку кофе – без кофе день не начинается, голова тяжёлая – и на улицу. Когда и в четыре утра встанешь. Чего лежать, глаза пучить. К семи, когда солнце подымается высоко и начинает поджаривать, целую машину, бывает, раскидаешь по холодку. Так один за неделю и управился.
От соседей-то какая помощь. Кирька забухал как раз, Игорёша из нижнего дома не работник уже, еле ноги таскает. Жена его и гряды по весне сама копала. Одна Галина в последний день вышла с лопатой, всё веселей вдвоём-то, хотя, по-совести, какая уж она работница, семьдесят годков.
Потом прошли тёплые дожди, дорога осела, опил смешался с песком, просох по летнему теплу, и стал просёлок всем на загляденье. И машину держит, и трактор. Хоть за грибами выезжай, хоть на рыбалку. Надо бы к осени гравия с карьера заказать. Завтра почтальонка пенсию принесёт, отложить бы в заначку. Большие ямы завалить, глядишь, не так раскиснет.
Дома по левую сторону от дороги давно уж нежилые. Крыши покосились, рамы вывернуты, дворы заросли бурьяном. Выкосить бы вдоль тропинки, да гнилые доски убрать... Ведь бросит кто окурок в такую сушь – и нет к вечеру деревни.
Ну вот, и до мэршиного дома доковылял. Двор нарядный, ухоженный, весь в цветах. Всюду яркие бутоны, в крашеных старых тазах и корытах, в причудливо вырезанных колёсах. На окнах светлый тюль, наличники резные, грядки в огороде ровнёхоньки, ни травинки. Как ни идёшь мимо, мэрша по хозяйству хлопочет. Вот и сейчас торопливо просеменила по двору с ведром. Сын вчера, говорят, приехал, дитёнка маленького привезли. Какая теперь служба, водиться надо.
Вечером славно идти мимо этого дома. Нагретый воздух пахнет тяжело и сладко, уютный круг света от фонаря у калитки освещает тяжёлые розовые шапки пионов, покрытые росой. Два фонаря и осталось на всю деревню. Один у столовой, где до ночи сидят после рейса лесхозовские шофёра, да этот, мэршин.
Солнце палит нестерпимо, в глазах марь. Давление подскочило, а давно ли выпил горсть таблеток. После огорода спозаранку ломит спину, гудят и стонут ноги.
Летом тяжко, как дотянуть до осени... Земляника вот-вот пойдёт – придётся нынче собирать на коленках. И бросить жалко. В прошлом году на вырубках ягоды было видимо-невидимо. Сочная, земляничина – с ноготь! А ноготь-то – во! Плоский, огромный, как лопата. Бывает, за утро трёхлитровое ведёрко наберёшь. Только вот мошкара заедает, облепит руки, лицо – нет мочи. Вставал уж в два часа ночи, чтоб к шести управиться, по холодку. Ночи в июне светлые, спелую ягоду видно хорошо. Бабка варенья наварит, будет внучкам лакомство. Жаль, вырубки зарастают, затягивает лесом. А новые от дороги далеко, не дойти по валежнику. До магазина-то идёшь, как в экспедицию.
Эх, вспомнишь деда... Вот был старик могуч... После войны жили бедно. Создали колхоз, а мельницы нету. Дали деду поручение: сладь, мол. Механизм-то сладил деревянный, а жернова как? Железо надобно, а по деревням всё вымели за войну. Пошёл дед в страдную пору пешком в ближайший уездный город, километров без малого полтораста. Выпросил там в паровозном депо кусок рессоры от вагона, весом пуда четыре. И на себе обратно в деревню пёхом приволок. Вот какой крепкий был мужик. До девяноста лет прожил, корзины плёл, сапоги тачал, ребятишек грамоте учил.
Вот и школа показалась. По стене полустёртая мозаика – бегут мальчишки и девчонки в пионерских галстуках. Давно не подновлялся рисунок, выпавшие цветные плитки устилают дорожку вдоль стены.
Надпись над двойными дверями белой краской – «Добро пожаловать!».Этой осенью никто в школу не пожалует. Закрылась. Ребятишки из деревни будут кататься в райцентр на жёлтом школьном автобусе. Завучиха давеча причитала в сельпо – хулиганьё, разбили окно в кабинете начальных классов, вывалили учебники на пол... Надо к мэрше зайти на обратном пути, пусть даст ключ. Вечером дойти бы по прохладе, книжки сложить, а окно фанерой заколотить.
Черёмухи у магазина давно отцвели, лист потемнел, затянулся паутиной. Тля. Какой только твари не развелось. Клещи эти заразные. Раньше и внимания на них не обращали, выйдешь из лесу, оберёшь, ну, вцепится, так к фельдшерице сходишь. А теперь, как короля его, на анализ в отдельном бутыльке. А не сдавать нельзя, Мишка – шофёр с сельповской буханки, здоровый мужик, умер в прошлом году от Лайма. Раньше-то леса опрыскивали каждый сезон. За деревней на горе аэродром, прилетал самолёт с ядохимикатами, по науке всё. Из области рейсовая этажерка три раза в неделю летала по расписанию.
Теперь на месте аэродрома луг. Года два назад ещё сено рулонили. Да не пригодилось. Захирел колхоз, скотину вырезали, был весной, лисицам раздолье, мышкуют вовсю по рулонам этим.
Бабка Анисья навстречу, крепка же старуха. В прошлом году встретил далеко за деревней, идёт с тележкой. Сама скрюченная, а ногами перебирает что твой конёк. А в тележке – мать честная! – маслят три ведёрных корзины! Хотел посадить в машину – не полезла, дойду, говорит. А у самой между корзинами в тележке горлышко торчит бутылочное. Протащит тележку свою метров триста, присядет на обочину, хлебнёт из бутылька – и дальше в путь-дорогу. Сильна бабуся.
А Женька с Глашкой, что напротив Анисьи, за лето в лесу и не бывали. На что люди живут? Оба не работают, ни огорода, ни скотины. Женька ни рыбачить, ни охотиться не приучен. С лесопилки за пьянку выгнали. Шофёром не берут, боятся. Вот и сидят с Глашкой на крыльце день-деньской, а осенью ходят по дворам, мелочь картофельную клянчат, которую скотине на корм оставляют, чтобы в подпол не спускать. Сходи ты в лес, черники набери, брусники. Той же земляники на рынке в райцентре – триста рублей стакан. Нет, сидят...
Наконец, завиднелась впереди крашеная дверь сельпо. Туго отворяется дверь на пружине. Жужжит, стукаясь в стекло, одичалая муха. Пусто и гулко в магазине, одна продавщица за прилавком мается – жара. Взять сигарет, чёрного буханку да котлет столовских замороженных на ужин, хороши. Переброситься парой слов с продавщицей, оттягивая возвращение в душную уличную хмарь, – эх, опять мелочь забыл, ну, запиши в тетрадку, – и снова на дорогу.
Теперь, наконец, можно распечатать новенькую скользкую хрустящую пачку с уродливым рисунком, не спеша затянуться, закашляться едким дымом, с наслаждением ощущая, как проясняется в голове и расходится пелена перед глазами.
Ясно. Небо пронзительное, синее-синее. Солнце режет глаза. Над крыльцом сельпо стремительно вжикают ласточки. Терпко пахнет шиповником. Если день выстоит, ночью клёв будет хороший. До ночной рыбалки надо бы отлежаться.
Пора в обратный путь.
