Это случилось зимой. Простыла. Сначала просто горло, потом температура, потом — скорая, больница, капельницы, кислород. Диагноз — воспаление лёгких, тяжёлое. Тогда ещё говорили: «Хорошо, что не ковид». А мне было не до разговоров. Я задыхалась.
Сын приехал. Впервые за полгода. С ним — его жена, Светлана. Я их была рада видеть, хоть и сквозь жар и слабость. Привезли фрукты, постояли у кровати. Потом сын ушёл поговорить с врачом, а Света осталась.
Я притворилась, что сплю. Слышала, как она говорила кому-то по телефону:
— Да, лежит. Сильно. Пока ничего не ясно. Но ты помнишь, да? Сервант — мой. И фарфоровый сервиз, который с синими цветами.
Меня трясло не от температуры. А от мороза внутри.
Она говорила спокойно. Как будто это не я — её свекровь, живая, дышащая, просто с температурой. Как будто я — квартира. Или хотя бы то, что в ней лежит.
Потом пришёл сын. Я не могла говорить, губы пересохли, язык еле ворочался. А они стояли у окна, шептались.
— Ты потом поговори с ней, чтоб всё по-человечески, — сказала Света. — Пока есть время.
Пока есть время. Эта фраза пронзила, как нож. Они говорили о моей смерти. Об этом «пока» — как о возможности всё урвать.
Я выписалась через две недели. Слабая, но живая. Встретила их у себя дома. Сидели на кухне. Улыбались. Вроде бы как заботятся.
— Мам, ты не переживай, Света немного разобрала твои бумаги, искала, где завещание лежит. Ну, на всякий случай.
На всякий случай.
Я посмотрела на них. И вдруг поняла, что всё. Никакой «мам» больше не будет. Есть только женщина, которая ещё жива, но уже не человек — а чья-то потенциальная квартира, шкаф, мебель.
Я не кричала. Я просто сказала:
— Уходите. И больше не приходите без приглашения.
Сын обиделся. Света — вспыхнула.
— Да мы ради тебя старались!
— Нет, — сказала я. — Ради того, что от меня останется.
Они ушли. Не навсегда, конечно. Но с тех пор — с чужим лицом. Без душевности, без тепла.
А я теперь живу одна. Но спокойно. Потому что поняла: пока ты дышишь — ты имеешь право не быть “на всякий случай”.