Ровно 40 лет назад первый и последний президент СССР Михаил Горбачёв объявил, что всем пора перестраиваться и ускоряться.
Первые «ласточки»
Есть несколько версий того, когда впервые прозвучала идея перестройки. По одной из них, о необходимости «капитального ремонта» в СССР заявил 23 апреля 1985 года на пленуме ЦК КПСС Михаил Горбачёв. Однако многие очевидцы настаивают, что речь глава государства вёл, главным образом, об ускорении научно-технического прогресса и повышении производительности труда — вполне типичная риторика тех лет.
Больше того, по свидетельству непосредственного участника событий Николая Рыжкова, занимавшего с 1985 года пост Председателя Совета министров СССР, задача подготовить предложения по экономической реформе была поставлена ещё в 1983 году тогдашним руководителем партии и страны Юрием Андроповым. Рыжков с Горбачёвым входили в состав группы членов Центрального Комитета, готовившей эксперимент по предоставлению экономической самостоятельности ряду крупных госпредприятий, для начала.
Но тогда планам по уходу от плановой экономики не суждено было сбыться: Андропов скончался, пробыв у власти менее двух лет, а его преемник Константин Черненко поставил все потенциальные реформы на стоп.
Однако, поскольку Константин Устинович пробыл у власти рекордно короткий период, положенные им «под сукно» документы не успели даже как следует запылиться.
На апрельском пленуме реформаторские идеи были сформулированы весьма сдержанно, а уже в своей «Ленинградской речи» в мае 1985-го Михаил Горбачёв призвал не только к ликвидации дефицита и обеспечению жителей страны достаточным количеством ширпотреба и провианта, но и к модернизации самой системы управления государством.
Три источника, три составные части
То выступление Михаила Сергеевича произвело в рядах советских граждан настоящий фурор. Хотя в нём ни словом не упоминалось о двух других слагаемых перестройки — гласности и демократизации. А под ускорением будущий президент СССР подразумевал не что иное как административное воздействие на выявленные недостатки: борьбу с бюрократией, алкоголизмом, коррупцией.
Поскольку декларировавшиеся перемены в полной мере отвечали запросам народа, их одобрение стало массовым. Но продлилось недолго. Сперва недоумение вызвала антиалкогольная кампания, превратившаяся в результате «перегибов на местах» в вырубку виноградников; затем практика показала, что пчёлы против мёда (бюрократы против коррупции) бороться не особо стремятся.
Годом позже от попыток экономических преобразований был сделан первый шаг к преобразованиям политическим. Само слово «перестройка» Горбачёв, как утверждают, впервые произнёс 8 апреля 1986 года на автозаводе в Тольятти, имея в виду уже принципиальные социальные изменения.
А в1987 году на январском пленуме ЦК КПСС перестройка была введена в ранг государственного курса.
Подобно Владимиру Ленину, описавшему три составные части марксизма, Михаил Горбачёв тоже решил строить преобразования на «трёх китах»: ускорении, гласности и демократизации общества.
Именно эта демократизация — то есть не глобальное изменение сложившегося после Октябрьской революции общественного строя, а лишь частичные послабления (упрощение выездов за рубеж, появление кооперативов, повышение статуса Церкви и т.п.) — вселила в граждан надежду на светлое будущее.
Надежда эта упорно существовала на фоне глобальных очередей и тотального дефицита. Вместе с демократизацией пришла гласность, под которой понималось не в последнюю очередь значительное ослабление цензуры.
На телеэкраны вернулся любимый в 1960-е годы (период «оттепели») и запрещённый позднее КВН; в Советском Союзе начали официально издавать весьма приличными тиражами «Собачье сердце» Михаила Булгакова, «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова, «Реквием» Анны Ахматовой… Отпала необходимость в «самиздате» — полуподпольном перепечатывании запрещённой литературы — и угроза попасть в неприятности с законом по этой причине.
Что до ускорения, то это наименее понятное из трёх слово выразилось, главным образом, в усиленных кадровых чистках: только в 1985-86 годах ЦК КПСС обновился на 40%, а состав первых секретарей областных комитетов — на 60 %.
Не экономика, а политика
Зато расширение гласности Михаил Горбачёв считал «принципиальным, политическим вопросом». Многие СМИ после смены главных редакторов получили возможность вести себя весьма оппозиционно. На съезде Союза кинематографистов в 1986 году полностью переизбрали правление организации; по всей вероятности, это максимально облегчило выход на экраны таких кинолент как «Забытая мелодия для флейты», «Убить дракона», содержавших откровенную беспощадную сатиру на окружающую действительность.
В фильме Сергея Соловьёва «Асса» (1987 год) впервые прозвучала на многомиллионную аудиторию до сих пор считающаяся культовой песня Виктора Цоя «Мы ждём перемен».
Тем не менее в «вопросах государственной важности» цензура продолжала сохраняться: яркие примеры тому — достаточно долгое замалчивание данных о масштабах катастрофы на Чернобыльской АЭС 26 апреля 1986 года или попытки приуменьшить количество жертв и разрушений при землетрясении в Армении в 1988 году.
Понятно, что информация всё равно просачивалась в массы (хотя и в разы медленнее в эпоху «безинтернетья»), обрастая по пути как правдивыми, так и вымышленными подробностями. Что, понятное дело, не добавляло позитива в общественные настроения.
Вдобавок граждане довольно быстро осознали, что в формулировке «хлеба и зрелищ», известной ещё со времён Древнего Рима, равнозначны должны быть обе составляющие. Эйфория от новых книг и фильмов не ликвидировала дефицит; летом 1989 года с забастовки в Междуреченске началось глобальное возмущение жителей шахтёрских регионов отсутствием товаров первой необходимости. Кроме того, результатом повальной (так и не побеждённой) бюрократии стали грубые нарушения в охране труда наряду с «притянутыми за уши» нормами выработки.
«Прорабы перестройки»
В том же 1989 году в стране прошли альтернативные выборы народных депутатов СССР с теледебатами и обсуждением предвыборных программ. Впервые за несколько десятилетий пошатнулась монополия КПСС и появилось нечто похожее на политическую борьбу (хотя на тот период и в отсутствие партий-конкурентов).
В этой борьбе всплыли на поверхность принципиально новые имена, от Бориса Ельцина до Гавриила Попова и Анатолия Собчака. От иных выходцев из среды партийной номенклатуры их отличала громкая позиция в пользу рыночной экономики и права республик на самоопределение. Пресловутое ускорение, если в чём и проявилось, так именно в этих вопросах.
Для общей же картины, сложившейся в СССР в конце 1980-х, были характерны неспособность руководства осознать в полной мере внутренние слабости и явная недооценка силы и методов борьбы внешнего противника. Если подписание в декабре 1987 года соглашения между СССР и США об уничтожении ракет среднего и ближнего радиуса действия привело к «успокоению» международной повестки и существенному потеплению отношений с капиталистическим лагерем, то отсутствие должного внимания к странам-союзникам спровоцировало целую серию «бархатных революций» и распад всей социалистической системы.
Внутри самого Советского Союза в 1988 году стартовал так называемый «парад суверенитетов» — одна за другой республики объявляли собственные конституции главнее общегосударственной. А некоторые этнонациональные конфликты, обострившиеся в годы перестройки, тлеют до сих пор: как, например, ситуация в Нагорном Карабахе.
Интересно, что кредит доверия граждан оказался исчерпан лишь по отношению к «отцу перестройки» Михаилу Горбачёву (а не к тому же Борису Ельцину), что позволило первому российскому президенту довершить крах системы, затеянный его предшественником — последним советским президентом. Впрочем, вряд ли Михаил Сергеевич в пору своей судьбоносной речи действительно имел в виду развал СССР; скорее, планировалась лишь ретушь системы.
Тем не менее демократизация, как и гласность, случилась: в наступившие следом за перестройкой 1990-е, когда многим жителям было нечего есть, об этом можно было громко говорить.