1 мая в небольшом городке Сосновка, затерянном среди густых лесов и болот, всегда отмечали с размахом. Праздник Весны и Труда был для местных жителей чем-то большим, чем просто выходной день. Это был ритуал, уходящий корнями в стародавние времена, когда на этих землях поклонялись силам природы, а весенние празднества сопровождались жертвоприношениями. Никто уже не помнил, что именно праздновали предки, но традиция осталась: собираться на главной площади, украшать её венками из цветов, водить хороводы и разжигать огромный костёр, который горел до утра. Однако в этом году Первомай стал началом кошмара, который Сосновка не забудет никогда.
Катя, восемнадцатилетняя студентка, приехала в Сосновку на каникулы к своей бабушке, Анне Петровне. Она любила этот тихий городок за его уют и спокойствие, но в этом году что-то было не так. Уже по дороге с вокзала она заметила, что люди странно себя ведут: они говорили шёпотом, оглядываясь по сторонам, а некоторые дома были заколочены, словно их хозяева сбежали. Бабушка встретила её с тревожным взглядом, но на расспросы отвечала уклончиво: «Не суйся, куда не надо, Катя. Завтра праздник, держись поближе к людям».
Ночь перед Первомаем выдалась холодной. Катя не могла уснуть: ветер завывал за окном, а старый деревянный дом скрипел, словно живой. Около полуночи она услышала странный звук — низкий, гудящий, будто кто-то бил в огромный барабан где-то в лесу. Она выглянула в окно, но увидела только тьму и силуэты сосен, качающихся на ветру. Однако что-то заставило её замереть: в саду, у старого колодца, стояла фигура. Высокая, сгорбленная, в длинном плаще, она неподвижно смотрела в сторону дома. Катя моргнула — и фигура исчезла. Сердце колотилось, но она убедила себя, что это просто тень или игра света.
Утро Первомая было серым и промозглым. Площадь Сосновки уже украсили цветами, но венки выглядели увядшими, а яркие ленты казались грязными. Жители собирались молча, без привычных смеха и песен. Катя заметила, что многие из них держат в руках странные амулеты — плетёные из веток фигурки, напоминающие человечков. Когда она спросила бабушку, что это, та только шикнула: «Не трынди, Катя. Это для защиты».
Праздник начался с шествия. Люди, одетые в старомодные костюмы, шли к центру площади, где уже возвышался огромный костёр, сложенный из брёвен и веток. Катя заметила, что в центре костра стоит что-то вроде чучела — высокое, закутанное в лохмотья, с венком из колючек на голове. «Это Весенний Король, — шепнула ей бабушка. — Его сжигают, чтобы задобрить землю». Но Катя не могла отвести взгляд от чучела: оно казалось слишком… живым. Ей почудилось, что под лохмотьями что-то шевелится.
Когда солнце начало клониться к закату, начался главный ритуал. Старейшина городка, сухонький старик по имени Егорыч, вышел на середину площади и поднял руки. Толпа замерла. Его голос, неожиданно громкий для такого хилого тела, разнёсся над площадью: «Сегодня мы чтим тех, кто был до нас. Тех, кто спит под землёй. Тех, кто ждёт». Катя почувствовала, как по спине пробежал холод. Она оглянулась, но все вокруг смотрели на Егорыча с благоговейным ужасом. «Мы отдаём долг, — продолжал он. — И Весенний Король примет его».
Факелы поднесли к костру, и пламя взметнулось к небу. Толпа загудела, но это был не радостный гул, а что-то похожее на стон. Катя вдруг поняла, что чучело в центре костра… кричит. Это был не человеческий крик, а что-то звериное, хриплое, раздирающее душу. Она схватила бабушку за руку: «Что это?!» Но Анна Петровна только сжала её пальцы до боли: «Молчи, дура! Не смотри!»
Огонь пожирал чучело, и Катя видела, как лохмотья сгорают, обнажая не солому, а что-то тёмное, скользкое, с длинными конечностями, которые дёргались в пламени. Толпа начала раскачиваться, шептать что-то на непонятном языке, и Катя почувствовала, как её ноги подкашиваются от ужаса. Она хотела бежать, но бабушка держала её мёртвой хваткой.
Когда костёр догорел, площадь опустела. Люди разошлись по домам, не глядя друг на друга. Катя с бабушкой вернулись домой, но тишина в доме была ещё страшнее. Анна Петровна наконец заговорила: «Это не просто праздник, Катя. Это договор. С теми, кто живёт под землёй. Они дают нам урожай, дают жизнь. Но каждый год они требуют плату». Катя дрожала: «Какую плату?» Бабушка посмотрела ей в глаза, и в её взгляде было что-то нечеловеческое: «Того, кто слаб. Того, кто не нужен».
Ночью Катя снова услышала гудящий звук, но теперь он был ближе. Она выглянула в окно и замерла: у колодца стояла та же фигура в плаще, но теперь их было несколько. Они медленно двигались к дому, их длинные пальцы касались земли, оставляя чёрные следы. Катя бросилась к двери, но она была заперта. Она закричала, зовя бабушку, но вместо ответа услышала шаги за спиной. Обернувшись, она увидела Анну Петровну, держащую в руках плетёный амулет. «Прости, Катя, — прошептала она. — Ты чужая. Они выбрали тебя».
Дверь распахнулась, и тени ворвались в дом. Их лица — если это можно было назвать лицами — были пустыми, с провалами вместо глаз. Они тянули к Кате свои когтистые лапы, и она закричала, но звук утонул в гуле, который теперь разрывал её голову. Последнее, что она увидела, была бабушка, стоящая в углу и шепчущая: «Спасибо, что приняли».
Наутро Сосновка проснулась, как ни в чём не бывало. Площадь была чистой, костёр исчез, а венки снова казались свежими. Анна Петровна сидела на крыльце, плетя новый амулет. Когда соседка спросила, где Катя, она только пожала плечами: «Уехала. Молодёжь, знаешь, не любит наш праздник».
Но в лесу, у старого болота, где никто не ходил, земля шевелилась. Что-то тёмное, с длинными конечностями, копошилось под корнями, жадно пожирая то, что осталось от Весеннего Короля. И гудящий звук, низкий и голодный, разносился над Сосновкой, обещая вернуться через год.