Небольшая ретроспектива заметок про всякие, будем откровенны, неприятные и даже противные вещи, на которые человек интеллигентный немедленно скажет: «Фу, как это омерзительно! Стоило ли вообще марать перо!». Из которых совершенно ясно, что автор — человек слабовольный, не чурается он низменных развлечений, за которые его ждёт справедливая и немедленная расплата.
Зов леса
Не знаю, есть ли у вас история, в которой вас искали по лесу. У меня есть.
Однажды на втором курсе ко мне подошел приятель Кирюша и предложил поехать на выходные за город, отдохнуть. И в глазах у него заплескался алкоголь. У многих есть такой приятель — не в плане алкоголя, а в плане руинирования жизней. Он искренне обещает веселье, а несёт только раздрай и неприятности.
Каждое моё столкновение с Кирюшей заканчивалось проблемами. Пару раз нас чуть не забрали в ментовку. Один раз он на секунду попросил мою новенькую фотокамеру, а потом в сервисе мне написали, что приняли в ремонт «объектив россыпью».
Может показаться, что я стремлюсь переложить вину за собственные решения с себя на Кирюшу, но нет. Я просто немного завидую, потому что сам он во всех своих приключения как будто находится в центре торнадо, то есть разрушения происходят только вокруг, а у него самого всё нормально.
Но тогда, на втором курсе, я это понял ещё не до конца. К тому же я был скромный, меня редко куда-то звали, тем более в компанию. И я согласился.
Кирюша учился на курс младше, поэтому мы поехали вместе с его студенческой группой, из которой я знаком был только с Кирюшей. Возможно, это меня и спасло от гораздо большего позора.
Мы приехали на какую-то базу отдыха недалеко от Питера. То ли в Лосево, то ли где-то рядом. Базой отдыха назывались два двухэтажных кирпичных корпуса, по виду давно заброшенных. Точнее, корпус был даже один, потому что второй уже почти рассыпался от времени и невзгод и стоял мрачной руиной в стороне среди деревьев.
В общем, мы приехали и сразу начали пить водку. Вот сразу! Потому что все правильно поняли смысл слова «отдыхать». Водка нужна была ещё, чтобы согреться — был то ли октябрь, то ли начало ноября, промозглого и довольно холодного.
Мы пили, умеренно закусывали, пели под гитару, ржали и снова пили. В какой-то момент мне даже стало скучно пить, и я решил, что пора бы и поспать. И пошёл в корпус.
В комнате была кровать с голой сеткой, тумбочка, стул и всё. Как был в куртке, штанах и обуви я лег на сетку и попытался заснуть. Сетка скрипела, снаружи шумели, тело постепенно сковывало холодом и заснуть упорно не удавалось. Провозившись какое-то время, я вернулся к остальным — водка ещё была, а тормозов у меня уже не было.
Малый опыт распития алкоголя лишил меня всяческой осторожности. Было весело и хорошо, а потом я решил отойти в сторонку пописать.
И в этот момент свет выключился.
И долго не включался.
Включился свет не сразу, а как-то потихоньку. Писатели в такие моменты обычно пишут, что свет «забрезжил». Из темноты проступил какой-то... тоннель? Пахнуло сыростью. Тоннель немного раскачивался, а в конце его был дверной проём. А за ним — лес.
Снаружи мимо проёма прошла какая-то фигура, остановилась и посмотрела в мою сторону. Я сфокусировался — это был Кирюша, который, увидев меня, всплеснул руками и шумно выдохнул: «Слава богу, нашли!»
Со стороны Кирюши всё выглядело примерно так: меня искали по ночному лесу пять часов, а нашли стоящим посреди разрушенного кирпичного корпуса в одном исподнем. То есть в трусах и майке. Босиком.
Выглядел я при этом так, будто всю ночь выступал в цирке — прыгал из под купола на арену плашмя, дрался в клетке с тиграми, ходил по битому стеклу, чистил лошадей и убирал навоз за слонами.
А чувствовал себя ещё хуже — для непривычного к алкоголю организма интоксикация была чудовищная. Тело слушалось с трудом, поджилки тряслись, голова плыла где-то рядом с туловищем, весь мир был противного лилового оттенка. Как будто смотришь сквозь бензиновые разводы.
Меня привели в комнаты и кто-то зачем-то показал мне какую-то еду. Даже не еду, просто предложили хлебнуть рассольчику. Едва почувствовав запах рассола, я растолкал всех и бросился в туалет, по пути ударяясь о стены.
Когда я вернулся в комнату, мне принесли почти всю найденную одежду — она была широко разбросана вокруг того разрушенного корпуса. Видимо, в беспамятстве я снова захотел пойти прилечь, но тело перепутало корпуса. Судя по жутким ссадинам на боку, коленях и животе, я даже лез туда через окно, голым пузом по кирпичам.
Теперь чувствительность начала возвращаться, и я задрал стопу, чтобы посмотреть, почему болят пятки. Подошвы обеих ног выглядели так, будто я совал их в газонокосилку. Правая пятка вообще была длинно распорота вдоль. Я попросил пластырь — пластырь оказался только рулонный и я замотал себя им вокруг стопы, чтобы длинный порез не расходился, когда наступаешь.
Следующие полдня я просидел неподвижно, шевелясь только чтобы хлебнуть сладкого чая. Ближе к вечеру мы должны были отправляться обратно в город и мне предстояло ещё одно испытание — электричка.
Народу было полно, я стоял, а скорее висел, держась за поручень в духоте вагона. Электричка задорно раскачивалась на ходу, а мои внутренние органы раскачивались ей в такт, и словно плавали там, в туловище, как инфузории-туфельки в древнем океане. Мне же оставалось только зеленеть лицом, стискивать зубы и надувать щеки, сдерживая тошноту.
Я жил с родителями, и рассказывать им о своих похождениях совершенно не хотелось. Нет, понятно, что история была увлекательная, но хотелось просто залезть в ванну и долго там отмываться, выковыривая остатки травы из пяток.
Сейчас я понимаю, что папа точно видел, в каком я состоянии, просто виду не подал. Спросил только, почему я не отвечал на телефон. «В электричке украли», — соврал я, хотя телефон остался где-то в ноябрьском лесу. «Ну что, — весело и очень громко ответил папа. — Давай пойдём купим тебе новый телефон, у меня как раз сейчас есть время!»
И мы обошли все ближайшие магазины подряд. Мне нравился каждый первый телефон, но папа был полон энтузиазма, чтобы выбрать вариант получше. Забота, как я сейчас уже начал понимать — главный инструмент родителя. Просто это мультитул — в нём есть и мягкая щёточка, и шило.
Как я не заработал столбняк от всех этих кирпичей и распоротых пяток — ума не приложу. Не иначе, алкоголем вытеснил.
Спустя пару недель Кирюша заметил меня в университетском коридоре и подошёл поздороваться: «Ну ты д-д-дал, конечно! Мы кстати собираемся потом ещё разок туда же двинуть, поедешь?»
Последнее молоко
В детстве я очень любил молоко и всякое молочное. Даже то, что всем остальным не нравилось и «ну мааам, не буду, это противно!». Молочную вермишель? Без проблем. Кашу манную на молоке? Готов! С комочками? Да пофиг. Пенки на молоке? Давайте!
Когда болеешь — молоко с мёдом, со сливочным маслом, с боржоми. Со всем сразу одновременно. Пробовали? В горячее молоко плещешь чутка Боржоми, кладёшь ложку мёда, ложку масла — и пьёшь. Помогать — не помогало, конечно, но прям чувствовалось, что лечусь.
Парное тоже. Тёплое ещё. Бабушка даст большую кружку размером с половину меня и я её — глы, глы, глы! — выпивал за один присест. Знаю, много кому не нравилось, а мне ничего, вкусно.
Тем лучше я запомнил день, когда пил парное молоко последний раз в жизни.
Дальше — типично сортирная история, поэтому если вам фу, то лучше не читать. Я предупредил. С другой стороны, все мы сделаны целиком из смешной булькающей физиологии, так что с каждым может случиться.
В общем, я однажды брал Изборск. Мы с Мариной поехали в деревню, а по дороге заехали к её подруге во Псков. Она там живёт с родителями в частном домике. Нас встретили и, конечно, посадили за стол, принялись кормить супом, и салатом, и котлеткой с макаронами, и какими-то ещё домашними закатками.
Пока обедали, решили, что надо доехать до Изборска — он рядом, всего 30 км по прямой, а там древняя крепость и вообще благодать, хоть и скучновато, наверное.
И уже вставали из-за стола, когда со двора пришла мама подруги с банкой в руках: «Вот, молочко парное, только надоила! Попейте!». Я, лет пятнадцать не пивший парного молока, радостно вскрикнул, налил себе большую кружку, выпил — глы, глы, глы! — залпом, удовлетворённо вздохнул и мы поехали.
Ровно через десять минут дороги парное молоко вышло на исходную позицию. Домашние закатки дали искру, бикфордовым шнуром вспыхнули макароны и тут же одна за другой сдетонировали котлетки. Внутри у меня произошёл объемный взрыв.
На всём теле выступил холодный пот, в глазах потемнело, в ушах зазвенело, а окружающие звуки стали слышны будто сквозь вату — видимо, раз был взрыв, то вот и контузия. Пальцы стали ватными и затряслись. Девушки продолжали весело болтать, не замечая, как я остался один на один со своими внутренними демонами. По бокам дороги, как назло, шли две глубокие, заполненные водой канавы. Это была ловушка.
Стараясь лишний раз не дышать, посмотрел на навигатор и ура — всего через километр была заправка. Я молча остановился на заправке, одними губами прошептал «я сейчас приду» и неверной походкой двинулся внутрь. Глаза у меня были, как у мышки из анекдота. Очень большие.
— А туалет не работает, — беспечно сказала кассир. Где их только берут таких, бессердечных.
— Со... совсем? — не уверен, что я сказал это вслух.
— Совсем.
Природная стеснительность не позволяла сделать то, чего хотела звериная сущность прямо там посреди заправки, и я вернулся в машину. До Изборска оставалось восемь длинных, как световые года, минут. Мир был фиолетового цвета, я чувствовал себя воздушным шариком на глубине километра
Прямо возле крепости оказался ресторанчик с парковкой и, кажется, я вышел из машины точно как герой индийского боевика — пока она ещё тормозила юзом. Официант на входе, видимо, попытался сказать мне, что туалет не для посетителей платный, но я просто прошагал мимо, глядя сквозь него.
Изборск был взят.
Я вышел совершенно другим человеком. Новым. Который теперь не только по-настоящему любит, но и глубоко понимает жизнь. Всю, кроме молока. Потом мы ходили по крепости и мне нравилось в ней буквально всё. И стены с воротами, и крыши с коньками, и травы с пчелами. И знаете, вообще не скучно было!
А парное молоко. Я больше. Не. Люб. Лю.
Стая
К 2008 году я заработал себе на отпуск, купил путевку на Крит и улетел на юга. При этом я думал одновременно две мысли: «Как жаль, что некого с собой взять, ах, одинокий я, одинокий» и «Как хорошо, что со мной никого нет, отдохну как человек, буду спокойно ходить, куда мне вздумается».
Примерно на второй мысли я вышел из развозки от аэропорта до отеля и встретился глазами с парнем, который вылез вслед за мной.
— Андрей, — сказал он.
— Глеб, — ответил я.
Через пятнадцать минут в ближайшем баре мы пили за Крит, отпуск и полную свободу от офисов, обязательств и женщин. На следующее же утро Андрей познакомился с двумя девушками из Москвы. А когда два парня знакомятся с двумя девушками, это значит что? Это, конечно же, значит, что вчетвером они могут скинуться на аренду автомобиля.
Мы арендовали какую-то маленькую машинку и немедленно спланировали поездку на другой край острова. Вот встанем с утра — и сразу рванём. Проблема была в том, что припарковаться в нашем городке на полторы улицы было решительно негде, все места заняты. Но именно в тот вечер в трех шагах от входа в отель было одно свободное место. Всё занято. А для нас — свободно.
Закричав от преследовавшей нас удачи, я немедленно туда встал. Вышел и залюбовался — вот он, отпускной фарт! Ещё и в теньке!
Утром я вышел пораньше, чтобы положить в машину вещи, и уже представлял, как мы будем мчать вдоль моря, и все окна будут открыты, и на девушках будут развеваться полупрозрачные палантины, и ветер будет трепать волосы и шуршать между пальцев, и музыка, и солнечные блики, и крики чаек...
И тут я не увидел машины. На месте, где мы её вчера оставили, сейчас стояло какое-то гнездо полярной крачки. «Ага» — сказал я, понимая.
Тенёк нашему парковочному место обеспечивало большое нависающее дерево, похожее на плакучую иву. Это было единственное, а значит, самое популярное дерево на всей улице.
Ночью на это дерево прилетела большая стая птиц, которая очень хотела какать. Стая покакала в полном составе и я почти уверен, что не по одному разу. Возможно, они даже улетали доесть то, отчего так хотели какать, а потом возвращались.
Пернатые обосрали автомобиль целиком. Было немножко видно колёса, но на этом всё. Вышло утреннее солнце, пригрело и запекло диарейную броню.
Брызгая водой из бутылки и ковыряя палочкой копролит, за десять минут я освободил замок и ручку водительской двери. Бешено задергал её, вскрыл со звуком отдираемого скотча, проник внутрь и захлопнул. В машине стало абсолютно темно. Если вы спросите, как чувствует себя человек внутри говна — я знаю, только уточню, что это говно на Крите. Там жарко и полная темнота.
Я завел машину, чтобы побрызгать на стекло и включить дворники. Привод дворников бессильно зажужжал, форсунки омывателя посипели куда-то внутрь себя и тоже затихли.
Еще за полчаса я отковырял кусок лобового и боковые стекла, десять раз возвращаясь в отель, чтобы заново наполнить бутылку. К этому моменту мои товарищи проснулись и вышли к машине.
— Экскременты поданы! — бодро приветствовал их я и отбросил в кусты натруженную палочку. Все залезли внутрь через водительскую дверь («Я туда не полезу!» — «Лезь!») и мы поехали искать автомойку.
Маленькая машина буквально увеличилась в габаритах и привлекала всеобщее внимание. Слыша улюлюканье снаружи, девушки на заднем сиденье дружно согласились, что напрочь заштукатуренные окна — это не так уж и плохо.
Ближайшая автомойка оказалась только в столице Крита, в Ираклионе. И нас там не приняли, просто сказали: «Нет». Поэтому к следующей автомойке мы подъехали, как герои шпионских боевиков — подкрались медленно и встали поодаль. Андрей вышел и пошел договариваться. Следя за ним через амбразуру в помёте, мы увидели, как он подозвал кого-то из мойщиков. Разговора было не слышно, но по движениям он выглядел так:
— Привет, работаете?
— Да, конечно, что вы хотели?
— Машину нужно помыть.
— Без проблем, а где машина?
— А вон она!
— ...! Бвахахахахаха! Ребята, ребята, идите сюда, смотрите, ахахахаха!!!
Трое мойщиков некоторое время сгибались от хохота и показывали пальцами, а потом жестами пригласили нас... «не-не, сначала встаньте вот тут, снаружи».
А потом мы мчали вдоль моря, и развевались палантины, и играла музыка, и кричали чайки, и все окна были открыты, потому что в щелях осталось немножко помёта, и когда поднимаешь стекло, он размазывался по нему белесыми полосами.
Мы смотрели на карту, на которой посреди острова был смешная линия серпантина, похожая на желудочковую тахикардию, и смеялись, говоря друг другу, что главное туда не заехать, и, конечно, заехали.
***
На этом желудочно-кишечная ретроспектива окончена. Если вы каким-то чудом дочитали до конца, и глаза ваши не выпадают из орбит от ужаса, то ниже под постом есть кнопочка «Поддержать» — так вы можете дополнительно выразить своё отношение к произошедшему тексту. Спасибо, что прочли.