У подъезда пахло кошачьей мочой и прелой листвой, что не убрали с осени. Весна в этом районе Москвы наступала как-то особенно тоскливо: грязный снег таял, обнажая бутылочные горлышки, окурки и собачьи следы жизнедеятельности. Я стояла перед домофоном, не в силах нажать на кнопку. Старый пятиэтажный дом, где прошло моё детство, смотрел на меня с упрёком — будто и стены помнили, как я, пятилетняя, сидела под дверью, дрожа от холода, пока мама пила с очередным мужиком.
— Алёна! — раздался голос за спиной. Я вздрогнула. — Доченька! Какая ты красивая стала!
Обернувшись, я увидела мать. Та же сутулая фигура, только теперь в новом пуховике, судя по всему — в кредит. Волосы перекрашены в пепельный блонд, губы криво подведены дешёвым карандашом, но она улыбалась, как актриса, забывшая свой текст. Эта улыбка казалась фальшивой до тошноты.
— Ты чего приехала? Твой очередной мужик выгнал? Или ты в деревне что-то натворила и сбежала от позора? — голос у меня вышел холодным.
— Хотела увидеть тебя... внучкУ выбрать... — она рассмеялась, будто говорила не бред, а что-то невероятно милое. — Или внучка будет? Я подумала: Настенька хорошо звучит. А если мальчик — Егор.
Я отстранилась, когда она потянулась меня обнять.
— Мы не ждали тебя, мам. Мы вообще тебя не ждали. Никогда.
Её лицо дрогнуло. На секунду исчезла маска «мамы года». Проступила та, с которой она однажды швырнула в меня чашку за то, что я не донесла ведро с картошкой.
— Ты что, все еще обижена? Я же всё забыла, — наигранно рассмеялась. — И ты тоже забудь. Мы же родные. У тебя муж хороший. Я знаю, я звонила ему.
— Да ты звонила всем, кроме психиатра, — сорвалось у меня.
Она вспыхнула.
— Как ты смеешь так со мной?! Я же мать!
— А я кто для тебя? Девочка для битья? Или нянька, которая теперь должна тебя содержать?
В тот день я ушла не попрощавшись. Она осталась на лавочке, уронив губную помаду в тающий снег.
-----
Мы с Сашей поженились два года назад. Вместе открыли студию авторской мебели — сначала маленькую мастерскую в гараже, потом павильон. Сейчас мы жили в новой трёхкомнатной квартире на окраине города. Светлая, просторная, пахнущая деревом и кофе — совсем не такая, как мрачная хрущёвка, где я когда-то жила с матерью и её очередными "гостями".
Я долго не рассказывала мужу, что было. Только однажды, после ночного кошмара, когда проснулась в слезах, всё выложила.
— Она тебя била? — спросил он, сжав кулаки.
— Да. За то, что дышу. За то, что не так смотрю. За то, что забыла её сигареты купить.
Он ничего не сказал, только крепко прижал к себе.
Но мать не отставала. Сначала — звонки. Потом — подарки. То плюшевый заяц с надписью "Любимой доченьке", то вязаные пинетки.
— Ты всё ещё сердишься? — спрашивала в голосовом. — Я ведь изменилась. Я теперь люблю тебя. Всё поняла.
Любовь, пришедшая слишком поздно, всегда выглядит как подделка.
Когда я сказала, что Саша знает про моё детство, она закатила истерику:
— Зачем позоришь меня перед ним? Это моё прошлое, не твоё! Ты предательница!
А через неделю она приехала. Без приглашения. С чемоданом. С криками на весь подъезд: «Я бабушка! Я приехала нянчиться!» Соседи смотрели с любопытством и жалостью. Я — с ужасом.
— Вон отсюда, — прошипела я, закрывая дверь.
— Алёна, — раздался её голос за дверью, — ты потом пожалеешь. Это ты теперь богатенькая. Но кровь — не водица!
Через два дня я не выдержала и пошла в полицию — подать заявление о домогательстве. Но она исчезла. Телефон отключён. Никто её не видел.
Прошло два месяца.
Саша задержался в мастерской, я была дома одна. Тишина, сквозняк… и странный запах — приторный, как её духи. Я решила, что мнительность берёт своё, но когда в полночь отключился интернет, и в квартире раздался хлопок — я вышла из спальни и увидела…
На подоконнике стояла фотография. Старая, пожелтевшая. Я — лет семь, в платье, на лице синяк. А рядом мать, с улыбкой на лице и рюмкой в руке. Я не помнила, откуда у меня было это фото. Не помнила его вообще.
А рядом — записка.
«Моя милая девочка. Прости меня. Это всё, что у меня осталось от тебя. Ты не хотела видеть меня живой — теперь ты будешь видеть меня каждый день. Я рядом. Я с тобой. Всегда».
Я охватила квартиру взглядом — пусто. Закрыто. Всё как было. Но фото я не оставляла.
Саша пришел из мастерской под утро, нашел меня в гостиной — я сидела на полу, сжимая в руках старую куклу. Ту самую, что когда-то спрятала от матери, чтобы та не сломала в пьяной ярости.
Психиатры говорили: посттравматический синдром. Слишком сильный стресс. Могли быть галлюцинации.
Через неделю на кухне снова появилась записка. Без фото. Просто надпись:
«Настенька. Или Егор. Я ведь уже выбрала»