Алексей Смирнов
За плечами Алексея Макаровича Смирнова, человека, известного и любимого в каждом уголке страны, имеется почти 100 кинокартин. Его образы хулиганов, амбалов, хамов и пьяниц, вызывали улыбку и радость у многих поколений зрителей. Однако даже близкие друзья зачастую не догадывались о том, что за этим комедийным талантом скрывался полный кавалер ордена Славы и обладатель Ордена Красной Звезды, человек, который все свои юношеские мечты о театре и кино сменил на суровые реалии войны.
В октябре 1940 года, только что завершив обучение в театральной студии при Ленинградском театре музыкальной комедии, Смирнов был призван в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию. А в 1941 году, когда началась война, он отправился на фронт добровольцем. В первые дни Великой Отечественной войны он служил химинструктором. Быстро проявив себя, на этой должности он был назначен командиром артиллерийской батареи.
Первое его столкновение с ужасами войны произошло в Белоруссии. Он принял участие в Белорусско-Минском сражении, которое длилось с 22 июня по 8 июля 1941 года. Это было одно из самых трагических событий в истории Великой Отечественной войны. За короткие 2,5 недели из 625 тысяч человек, состоящих в рядах армии, в живых осталось только 295 тысяч. Все остальные были либо убиты, либо ранены.
Затем, спустя месяц, началось новое сражение. В августе 1941 года стартовала третья часть Смоленского сражения. Сначала наши войска пытались контратаковать противника, но из этого ничего не вышло, и армия перешла в оборону. За весь период того сражения потери советских войск составили более 700 тысяч. Однако, несмотря на все ужасы войны, Алексей прошел через это сражение даже не получив ранения.
В 1943 году, во время разведки, он проявил настоящую храбрость и уничтожил троих немецко-фашистских захватчиков. Заменив выбывшего командира миномета, он лично повел бойцов в бой. За этот поступок Алексей был удостоен медали "За отвагу".
В марте 1944 года он со своим взводом уничтожил вражескую минометную батарею и до тридцати противников в районе деревни Онацковцы. Используя все свои навыки и опыт, Алексей и его бойцы сделали возможным освобождение города Староконстантинов. За это его наградили орденом Красной Звезды.
20 июля 1944 года, обороняя стратегически важную высоту, он столкнулся с атакой нескольких десятков врагов. Не раздумывая, он поднялся в атаку первым, увлекая за собой своих подчиненных. Этот бой закончился поражением для противника: до семнадцати солдат гитлеровцев потеряли свои жизни. Но на этом его героизм не завершился. Чуть позже, после предыдущей битвы, он вместе с тремя товарищами по оружию занялся разведкой местности. В этот момент они столкнулись с группой немцев численностью до 16 человек. В произошедшем боестолкновении девять солдат противника были уничтожены, а еще пятеро взяты в плен. За личное мужество в этих боях Алексей Смирнов был награжден орденом Славы III степени.
В этом же 1944 году он получил еще одну медаль за боевые заслуги, а в январе 1945 года в ходе Висло-Одерской операции его батарея попала в засаду. В ходе атаки Алексей Смирнов лично уничтожил троих и взял в плен двух немцев. А далее, во время форсирования реки Одер, он с расчетом уничтожил две пулеметные точки и двадцать солдат противника. За этот подвиг он был награжден орденом Славы II степени. Однако на этом везение отважного старшего сержанта закончилось. Во время одного из следующих боев он был тяжело контужен, поэтому войну он закончил не в Берлине, а в госпитале, в который его направили на лечение. Однако эта контузия оказалась для него не простой, а роковой. Еще в госпитале врач предупредил его, что полноценных отношений с женщинами у него больше никогда не будет и он не сможет иметь детей. Узнав это и вернувшись домой, он первым делом порвал с любимой девушкой, не желая портить ей жизнь. Он просто наотрез отказался с ней общаться, без объяснения причин. Через два года она вышла замуж за другого, а на следующий день нашла у дверей своей квартиры букет цветов и конверт с двумя обручальными кольцами. В записке говорилось «Будь счастлива».
Юрий Никулин
Имя Юрия Никулина является для миллионов людей настоящим символом доброты и скромного юмора. Его образы из циркового искусства и прославленные роли в комедиях навсегда запечатлелись в памяти зрителей. Когда кто-то произносит его имя, то в памяти всплывают фрагменты из его зажигательных выступлений, наполненных искренним смехом и легкостью. Однако мало кто знает, что за маской забавного клоуна и общепризнанного народного любимца скрывается жизнь фронтовика, который прошел через ад Великой Отечественной войны.
Если Алексей Смирнов не очень любил рассказывать о своей военной жизни, поэтому информацию о нём приходилось искать в множестве официальных документов и других источниках, то Юрий Никулин же охотно рассказал об этом периоде своей жизни. Далее будет приведён пересказ его боевых воспоминаний, которые он рассказал в книге «Почти серьёзно».
18 ноября 1939 года, в 23:00, согласно указаниям повестки из военкомата, я был обязан явиться на призывной пункт.
Ночью нас привезли в Ленинград. При известии о том, что мы будем служить под самым городом, раздалось дружное «ура» от всех новобранцев. Однако радость вскоре была остужена тревожными словами командира: На границе с Финляндией обстановка напряженная, город сейчас в военном положении.
Мы начали свой путь по Невскому проспекту. Вокруг царила тишина, лишь изредка нарушалась звуками проезжающих машин с тусклыми фарами. Тогда мы еще не догадывались, что город готовится к войне. Каждый из нас, пробираясь по освещенным улицам, чувствовал романтику нового, неизведанного мира. Но эта романтика быстро улетучилась: тяжесть рюкзаков, давящих на плечи, быстро вернула нас в реальность. В какой-то момент мне пришлось буквально тащить свой рюкзак за собой.
Учебные тревоги проходили довольно регулярно, но сегодня была какая-то особая тревога. Собрали нас в помещении столовой, где политрук батареи объявил с тревогой в голосе, что Финляндия нарушила наши границы, и среди пограничников появились убитые и раненые. Затем выступил красноармеец Черноморцев, он всегда привлекал к себе внимание на собраниях, и его слова о нехватке комсомольцев произвели на меня впечатление. В тот миг я мгновенно заполнил заявление: «Хочу идти в бой комсомольцем». Не прошло и двух часов, как небо заполыхало от вспышек, и гремели канонады, началась артподготовка. К границе устремились наши бомбардировщики и истребители.
Я тосковал по дому, часто писал, делясь своими переживаниями и тем, как осваивал солдатскую науку под руководством старшины. Многое было непростым. Например, выяснил, что портянки необходимо наматывать в несколько слоев, и, следовательно, обувь следует брать на размер больше. Несмотря на мои стремления, однажды мне всё же удалось очень сильно обморозить ноги.
Нас направили протянуть линию связи от батареи до наблюдательного пункта. Мне достался участок в два километра. Я один шёл на лыжах по льду Финского залива с тяжелыми катушками телефонного кабеля за спиной. Не прошло и получаса, как я почувствовал страшную усталость. Поставив катушки на лед, я присел немного отдохнуть и снова пошел дальше. Однако путь становился всё труднее и труднее, лыжи словно приросли к снегу. Я даже положил катушки на лыжи и двигался по колено в снегу, толкая палками это сооружение. Спустя немного времени снова присел чтобы отдохнуть, да так и заснул. Мороз был под тридцать градусов, а я спал, словно ничего и не произошло. К счастью, мимо проехали пограничники на аэросанях и разбудили меня. Когда я встал, ноги казались деревянными и чужими. Меня доставили обратно на батарею. У тебя обморожение, сообщил мне санинструктор после осмотра. Я провел время на отдыхе в землянке. Постепенно опухоль спала, и краснота исчезла, но после этого мои ноги начали быстро мерзнуть даже при малом морозе.
С начала войны нам стала выдавать по сто граммов водки на день. Однажды, попробовав выпить, я ощутил неприязнь. К водке полагалось пятьдесят граммов сала, которое я очень любил, так что с охотой менял порцию водки на сало. Лишь 18 декабря 1939 года, в день своего совершеннолетия, я выпил положенные сто граммов. Наша батарея находилась под Сестрорецком, охраняя воздушные подступы к Ленинграду, в окружении тяжелых боёв на линии Маннергейма. В конце февраля, начале марта 1940 года наши войска прорвали крепкую финскую оборону, и 12 марта боевые действия с Финляндией завершились. Мы остались под Сестрорецком.
Жизнь на батарее сложилась довольно весело. Некоторые из моих сослуживцев принесли из дому музыкальные инструменты: кто-то мандолину, кто-то гармошку, даже гитара нашлась. Часто мы заводя патефон и слушали пластинки Лидии Руслановой, Изабеллы Юрьевой, Вадима Козина. Собравшись у патефона, мы порой оказывались на грани драки: одни, преимущественно сельские ребята, требовали в сотый раз Русланову, тогда как нам, горожанам, больше нравился Козин. А соседи на другой батарее успели раздобыть целых пять пластинок Леонида Утесова. Мы искренне завидовали им. Позже появились пластинки Клавдии Шульженко. Все с волнением слушали её песню «Мама». Мне казалось, что эта песня про мою маму. Так проходили наши солдатские будни: учения, политинформации, боевая подготовка. К концу апреля 1941 года я, как и многие друзья, призванные вместе со мной, начал готовиться к демобилизации. Один из умельцев нашей батареи изготовил мне за пятнадцать рублей чемоданчик из фанеры. Я покрасил его черной краской, а внутреннюю часть украсил групповой фотографией футболистов московской команды «Динамо». Я был настоящим фанатом «Динамо». Еще в седьмом классе я часто ходил на футбол вместе с приятелем, который достал служебный пропуск на стадион «Динамо». Когда динамовцы проходили мимо нас в тоннеле, я незаметно, с замирающим сердцем, дотрагивался до каждого из них. В том же чемоданчике хранились и книги.
Ночью на 22 июня на наблюдательном пункте мы столкнулись с нарушением связи с командованием дивизиона. По инструкции нам следовало немедленно выйти на линию связи для поиска места повреждения. Два человека тут же отправились к бело острову, занимаясь проверкой до двух ночи. Вернувшись около пяти утра, они сообщили, что наша линия исправна. Это значит, авария произошла за рекой. Наступило утро. Мы спокойно позавтракали. На случай воскресенья с Боруновым, взяв с собой трёхлитровый бидон, пошли к станции за пивом. Подходя к станции, нас остановил пожилой мужчина и спросил: Товарищи военные, правда ли, что война началась? Мы от вас первый раз слышим, ответили мы, спокойно улыбнувшись. Никакой войны нет! Видите, идём за пивом. Какая тут война! Мы прошли ещё немного, как снова подверглись остановке: Неужто война уже началась? Откуда вы это взяли? начали переживать мы. Что происходит? Все говорят о войне, а мы спокойно идем за пивом.
На станции мы увидели людей с растерянными лицами, стоявших около столба с громкоговорителем, которые слушали выступление Молотова. Как только до нас дошло, что началась война, мы стремительно побежали на наблюдательный пункт. В ту ночь с 22 на 23 июня 1941 года гитлеровские самолёты минировали Финский залив. На рассвете мы увидели юнкерсы-88, стремительно мчащиеся на бреющем полете со стороны Финляндии. С нашей вышки наблюдательного пункта виднелись гладь залива, Кронштадт, форты и выступающая в море коса, где стояла наша шестая батарея. Юнкерсы летели прямо к батарее. Вспышка. Залпа пушек ещё не слышно, но мы прекрасно понимаем: наша батарея первая в полку открывает огонь. Так 115-й зенитно-артиллерийский полк вступил в войну. С первым боевым залпом мы осознали: война действительно началась.
С настороженностью следили мы за сводками Совинформбюро. Враг приближался к Ленинграду. Мы несли службу на своем наблюдательном пункте. Однажды на рассвете мы наблюдали, как по шоссе шли отступающие части нашей пехоты. Оказалось, что Выборг был сдан. Все деревья вдоль шоссе были увешаны противогазами. Солдаты оставили только противогазные сумки, приспособив их под табак и продукты. Вереницы вымотанных, запыленных людей молча шли к Ленинграду. Мы все ожидали команду сняться с НП и, когда с командного пункта сообщили, что противник уже близко, нам объявили: Ждите дальнейших распоряжений, а пока держитесь до последнего патрона! А у нас на пятерых было три старых бельгийских винтовки и к ним сорок патронов.
До последнего патрона нам держаться не пришлось. Ночью за нами прислали старшину Уличука, которого все ласково называли Улич. Мы обрадовались, увидев его двухметровую фигуру. Он приехал за нами в тот момент, когда трассирующие пули пролетали над головами, а вокруг рвались мины. На полуторке мы вернулись на батарею. Вокруг все горело. С болью глядели мы на пылающие дома. У Сестрорецка уже стояли ополченцы из ленинградских рабочих. Когда Уличук привёз нас к батарее, мы обрадовались, увидя своих. Через несколько дней мне присвоили звание сержанта и назначили командиром отделения разведки.
Я видел Ленинград во время блокады. Трамваи застыли. Дома укрыты снегом с наледью. Стены все в потеках. В городе не работали ни канализация, ни водопровод. Повсюду высились огромные сугробы. Между ними извивались маленькие тропинки, по которым медленно и с трудом, экономя движения, шли люди. Все были согнуты, сгорблены, многие от голода шатаются. Некоторые с трудом волокли санки с водой и дровами. Порой на санках везли трупы, завернутые в простыни. Часто трупы лежали просто на улицах, и это никого не удивляло. Человек бредет по улице, вдруг останавливается и падает, умер. От холода и голода люди казались маленькими, высохшими. Конечно, в Ленинграде было страшнее, чем у нас на передовой. Город бомбили и обстреливали. Нельзя забыть, как трамвай с людьми был разбит прямым попаданием немецкого снаряда. А как горели после бомбежки продовольственные склады имени Бадаева, там хранились сахар, шоколад, кофе. После пожара всё вокруг стало черным. Многие приходили на место пожара, вырубали лед, растапливали его и пили. Говорили, это многих спасло, ведь во льду остались питательные вещества.
В Ленинград мы добрались пешком. За продуктами для батареи ходили с санками. Все продукты на сто двадцать человек мы получали сразу на три дня. Всё помещалось на небольших санках. Пятеро вооруженных солдат охраняли продукты в пути. Я знаю, что в январе 1942 года в отдельные дни умирало от голода по пять-шесть тысяч ленинградцев.
Весной 1943 года я заболел воспалением легких и был отправлен в ленинградский госпиталь. Через две недели выписался и отправился на Фонтанку 90, где находился пересыльный пункт. Я просился вернуться в свою часть, но сколько ни убеждал, ни уговаривал, получил назначение в 71-й отдельный дивизион, который стоял за Колпином, в районе Красного Бора. В новую часть я так и не прибыл, потому что меня задержали в тыловых частях примерно в пятнадцати километрах от дивизиона.
В один из дней, выйдя подышать свежим воздухом, я услышал, как летит снаряд после этого я больше ничего не слышал и не помнил. Очнулся, контуженный, в санчасти, откуда меня снова отправили в госпиталь, уже в другой. После лечения контузии меня перевели в Колпино в 72-й отдельный зенитный дивизион. Я оказался среди разведчиков первой батареи, тогда я отрастил усы. Мне казалось, что они придают моему лицу мужественный вид. Так даже меня назначили командиром отделения разведки. В подчинении мне дали четыре разведчика, с которыми мы быстро наладили хорошие отношения. Я пел им песни, рассказывал разные истории по ночам. В то время я начал учиться играть на гитаре. Летом 1943 года мне присвоили звание старшего сержанта, и я стал помощником командира взвода.
В 1944 году началось наше наступление на Ленинградском фронте. Мы с восторгом слушали Левитана, читающего по радио приказы Верховного Главнокомандующего. 14 января 1944 года навсегда вошло в мою жизнь как великое наступление, результатом которого стало снятие блокады и отступление фашистов от Ленинграда. Всё началось с продолжительной арт подготовки. Мороз был градусов двадцать, но снег весь сплавился и покрылся черной копотью. Многие деревья стояли с расщепленными стволами. Когда артподготовка завершилась, пехота пошла в наступление.
Утром небо слегка прояснилось, и над нами дважды пролетел вражеский самолет-разведчик. Через два часа немцы открыли сильный огонь по нашей позиции из дальнобойных орудий. Я не слышал разрывов, потому что крепко спал. Выводите Никулина! закричал командир взвода управления. Меня с трудом вытащили из блиндажа. Мне потом говорили, что я рычал, отбрыкивался, утверждая, что хочу спать и пусть сами стреляют. Только мы немного отбежали от блиндажа, как увидели, что он взлетел на воздух: в него угодил снаряд. Так мне снова повезло.
Не могу сказать, что я смелый человек. Нет, порой мне бывало страшно. Но дело в том, как этот страх проявляется по разному. Одни теряли сознание, плакали, кричали, убегали. Другие переносили всё внешне спокойно. Например начинается арт обстрел. Ты слышишь орудийный выстрел, слышишь как покинутый снаряд летит в твою сторону. Неприятные ощущения охватывают каждый мускул. В те секунды, пока снаряд летит, ты про себя тихо говоришь: «Ну вот, это всё, это мой снаряд». Со временем это чувство притупляется, слишком часто повторяются эти моменты. Но первого убитого при мне человека я не забуду никогда. Мы сидели на огневой позиции и ели из котелков. Вдруг рядом с нашим орудием разорвался снаряд, и заряжающему осколком срезало голову. Стоит человек с ложкой в руках, из котелка пар поднимался, а верхняя часть его головы просто срезана, как бритвой, начисто.
Смерть на войне, казалось бы, не должна потрясать. Но каждый раз это потрясало меня. Я видел поля, где в ряд лежали убитые: они шли в атаку и были скошены пулеметом. Я видел тела, разорванные снарядами и бомбами, но но самое обидное была нелепая смерть, шальная пуля, случайно попавший осколок. Однажды был такой случай. Ночью 14 июля 1944 года под Псковом мы заняли новую позицию, чтобы утром поддержать разведку боем соседней дивизии. Лил дождь. Командир отделения сержант связи Ефим Лейбович со своим отделением протянул линию связи от батареи до наблюдательного пункта на передовой. Мы же, во главе с командиром взвода, готовили данные для ведения огня. Казалось, всё шло хорошо. Но только я забрался в землянку немного поспать, как меня срочно вызвал комбат Шубников. Оказалось, связь с наблюдательным пунктом прервалась, и ему было приказано немедленно устранить повреждение. С трудом разбудив заснувших связистов Рудакова и Шлямина, я взял на себя командование группой, так как Лейбовича вызвали на командный пункт дивизиона. Глухая темень окружала нас. Ноги разъезжались по глине. Каждые сто метров проверяли линию. И тут начался обстрел, пришлось ползти. Наконец, нашли повреждение. Долго искали в темноте отброшенный взрывом второй конец провода. Шлямин быстро соединил концы, можно было возвращаться. Недалеко от батареи я приказал Рудакову проверить линию. И тогда выяснили, что связь снова нарушена. Пришлось идти назад под обстрелом. Так повторялось трижды. Когда, совершенно обессиленные, вернулись на батарею, услышали зловещий свист снаряда. Мы упали ничком на землю. Разрывы, первый, второй, третий. Несколько минут не могли поднять головы. Наконец, утихло. Я смотрю и вижу, как неподалёку из траншеи появляется Шлямин. Рудакова нигде нет. Мы начали громко звать его, но напрасно. Затем в тусклых рассветных сумерках заметили неподвижное тело возле небольшого камня. Подбежали, перевернули его к себе лицом. Саша! Саша! Что с тобой? Рудаков открыл глаза, сонно и растерянно заморгал: Ничего, товарищ сержант. Я заснул под музыку. До чего же люди уставали и как они привыкли к постоянной близости смертельной опасности.
Летом 1944 года мы остановились в городе Изборске. Под этим городом я с группой разведчиков едва не погиб. Все произошло так. Ефим Лейбович, я и еще трое наших разведчиков ехали на полуторке. В машине находились катушки с кабелем для связи и остальное наше боевое имущество. Нам сказали, что немцы отсюда убегали, поэтому мы спокойно ехали. Правда, по обочинам лежали люди, усиленно машущие нам руками, но мы не обратили на это внимания. Въехали в деревню, остановились в центре и вдруг осознали, что в деревне стоят немцы. Наши винтовки лежали под катушками. Чтобы достать их, необходимо разгружать всю машину. Разумеется, так могли поступить лишь беспечные солдаты, какими мы и оказались. Мы видели, как немцы с автоматами стремительно бегут к нашей машине. Мгновенно спрыгнули с кузова и бросились в рожь. Что нас спасло? Возможно, немцы тоже не поняли, что среди русских нашлись несколько идиотов, которые заехали к ним в деревню без оружия. Надо полагать, что с далека они приняли нас за своих, ведь один немец стоял на краю поля и всё время кричал в нашу сторону: Ганс, Ганс!
Лежим мы во ржи, я, стараясь подавить дыхание, невольно разглядывал ползающих букашек и думаю про себя: «Ах, как глупо я сейчас погибну» К счастью, немцы вскоре ушли. Мы немного подождали, вышли из ржаного поля, забрались в машину, сначала достав винтовки, и отправились обратно. Почему наша машина могла остаться незамеченной немцами, не могу понять. Возможно, это была паника, охватившая их, ведь они всё время отступали.
Мы вернулись на свою батарею, и комбат Шубников, увидев нас живыми, обрадовался: Я думал, вы все погибли, сказал он. Вас послали в деревню по ошибке, перепутали. Так мне снова повезло, но неподалёку лежали наши ребята, пехотинцы, все убитые. Когда наша батарея вернулась, мы вместе с товарищами захоронили их. Только у двоих или троих из них нашли зашитые в брюки медальоны. Николай Гусев называл их «мертвой коробочкой». Медальон был из пластмассы и завинчивался, чтобы внутрь не попала вода. Такую коробочку получили и я. В ней лежал свернутый в трубочку кусок пергамента с надписью: «Никулин Ю. В. Год рождения 1921. Место жительства: Москва, Токмаков переулок, д. 15, кв. 1, группа крови 2-я». Подобные коробочки выдавались каждому. И часто только по ним удавалось определить личность убитого. Неприятно это чувствовать, что всегда у тебя медальон «мертвая коробочка». Вспомнишь, и сразу как-то тоскливо становится.
Весной 1945 года нас погрузили на платформы и направили в Курляндию. Польша и часть Чехословакии уже были освобождены от фашистов. Бои шли на подступах к Берлину. Однако большая группировка немецких войск оставалась прижатой к морю в Прибалтике. Третьего мая мы заняли огневую позицию в районе населённого пункта с романтическим названием Джуксте. Восьмого мая нам сообщили, что утром начнётся общее наступление наших войск по всему фронту. Казалось бы, ночь перед боем должна быть тревожной, но мы спали как убитые потому что весь день копали и строили. В нашей землянке вповалку лежали семь человек. Утром мы почувствовали какие-то удары и толчки. Открыв глаза, увидели, как по нашим телам бегает разведчик Володя Бороздинов с криком «А-ааа, а-аа!». Мы смотрели на него в замешательстве и недоумении. Уж не свихнулся ли он? Оказывается, Бороздинов кричал «ура!». Он первым узнал от дежурного телефониста о том, что подписан акт о капитуляции фашистских войск. Так пришла победа. У всех, кто проснулся, был радостный и растерянный вид. Никто не знал, как выразить счастье. В воздух стреляли из автоматов, пистолетов, винтовок. Запускали ракеты. Всё небо искрилось от трассирующих пуль. Мне хотелось выпить, но ни водки, ни спирта ниоткуда было достать. Недалеко от нас стоял полуразвалившийся сарай. Поджечь его! Многим это решение пришло одновременно. Мы подожгли сарай и прыгали вокруг него как сумасшедшие. Прыгали, возбужденные от радости.
В журнале боевых действий появилась запись: «Объявлено окончание военных действий. День Победы! Войска противника капитулировали. Вечером, по случаю окончания военных действий, произведен салют из четырех орудий, восемь залпов. Расход 32 снаряда. 9 мая 1945 года». Победа! Война закончилась, а мы живы! Это огромное счастье, наша победа! Война позади, а мы живы! На следующий день мы увидели, как по шоссе шагают, сдаваясь в плен, немцы. Те самые немцы, наступление на которых готовилось. Впереди шли офицеры, за ними человек пятнадцать играли немецкий марш на губных гармошках. Колонна выглядела внушительно. Кто-то сообщил, что за полдня прошло более тридцати тысяч немцев. Вид у всех был жалкий. Мы разглядывали их с любопытством. Скоро наш дивизион окончательно включился в мирную жизнь. И 11 июня 1945 года в нашем боевом журнале появилась запись. Последняя запись в журнале боевых действий первой батареи 72-го отдельного Пушкинского дивизиона: «Закончено полное оборудование лагеря в районе станции Ливберзе. Приступили к регулярным занятиям по расписанию. Получено указание о прекращении ведения боевого журнала. Командир батареи капитан Шубников».
Наступило мирное время. Всем нам казалось очень странным наше состояние. Мы отвыкли от тишины. Больше всего я ожидал писем из дома. Интересно, думал я, а как победу встретили отец и мать? Скоро пришло от отца большое письмо со всеми подробностями. Он писал о том, как они слушали правительственное сообщение о победе, как гуляли по улицам, как обнимались незнакомые люди, как все целовали военных. Всю ночь отец с матерью гуляли, хотели пройти на Красную площадь, но там собралось столько людей, что они не смогли протиснуться. Читая это письмо, я испытывал волнение, так хотелось домой.
Михаил Пуговкин
Как и многие актёры его поколения Михаил Иванович воевал в Великую Отечественную. Однако информации о нем крайне скудна. Он не оставил очень подробных мемуаров о том периоде жизни. Информация же в интернете очень разрозненная. Но всё же вот его история.
В день нападения немцев на Советский Союз Михаил Пуговкин находился на съемочной площадке. Он был задействован в небольшом эпизоде фильма «Дело Артамоновых». Когда он узнал о нападении он сразу же записался добровольцем и попал в 1-й стрелковый полк 6-й московской стрелковой дивизии народного ополчения. Дивизия формировалась из числа рабочих предприятий Дзержинского района Москвы, а также Орехова-Зуева и Серпухова. Сначала дивизия строила оборонительные сооружения, но потом ей пришлось воевать когда её бросили под Смоленск. В том сражении дивизия была полностью разгромлена и остатки бойцов и командиров прорывались из окружения поодиночке или небольшими группами. Пуговкину в том бою посчастливилось выйти из окружения без единой царапины.
После остатки дивизии переформировали и Михаил попал в запасной полк. Осенью он уже в составе стрелковой дивизии на Южном фронте, участвует в боях под Ростовом. В ходе наступательной операции немецкие танковые соединения в июле захватили плацдармы на реке Северский Донец. Войска 24-й армии пытались сбросить немцев, но неудачно, и под угрозой окружения стали отходить на Ростов. Именно на этом участке фронта советским войскам удалось одержать первую крупную победу в войне, в результате контрнаступления в конце ноября удалось ворваться в Ростов-на-Дону и после трех дней ожесточенных уличных боев его полностью освободить. С января сорок второго года Пуговкин переведен в разведывательную роту. В этом же году он получит ранение. Вот как описывает это событие сам Пуговкин:
«К лету 42-го я уже считал себя заговорённым. С начала года, страшно вспоминать, два списочных состава роты выбыло, а на мне ни царапины. За самоуверенность был наказан. В начале августа мы с тяжкими боями отступали с Донбасса. За каждую высотку старались зацепиться - приказ «Ни шагу назад!» солдатам и командирам не оставлял выбора, дрались насмерть. В санбате потом сказали, что меня немецкая граната достала, но сам я это не помнил. Окопчик свой помню, как патроны, отстрелянные из винтовки, считал, тоже помню. А потом - словно темень накрыла…»
Далеко не всех раненых тогда сумели под огнем вынести, но Пуговкину повезло его эвакуировали. Сам Пуговкин говорил, что не знает, в каком именно месте его ранило, но предполагает, что в районе Ворошиловограда. Также он совсем не помнит момент ранения. Помнит только как очнулся в госпитале.
Осколочные ранения он получил в лицо и ногу и если с лицом все более-менее обошлось, то ранение в ногу оказалось очень серьезным. В госпитале после извлечения всех осколков рана загноилась и начала развиваться гангрена. В таких случаях ногу полагалось ампутировать, но по одной из версий, хирург прислушался к отчаянным просьбам Михаила не ломать ему дальнейшую жизнь и карьеру артиста. По другой, говорят что утром в день назначенной операции в госпиталь пришла директива Сталина, предписывающая всем госпиталям сократить до минимума число ампутаций. Теперь за каждую такую операцию хирурга обязали отчитываться и серьёзно обосновывать правильность принятого решения. Как бы то ни было, хирург принял решил не ампутировать ногу. Гангрена остановилась, нога оказалась спасена, но после лечения нога плохо заживала, поэтому его комиссовали с военной службы. На этом можно сказать его участие в войне закончилось. За участие в Великой Отечественной войне он был награжден орденом Отечественной войны II степени, медалью "За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 г.".
Владимир Этуш
Москва, рассвет 22 июня 1941 года. Девятнадцатилетний Володя Этуш, только что покинувший вечернюю вечеринку, застыл на опустевшей улице, увидев стремительно проносящийся автомобиль с развевающимся флажком со свастикой. Он еще не знал, что стал невольным свидетелем исторического момента. Германский посол фон Шуленбург мчался вручать ноту советскомуц союзу об объявлении войны. Так для юного актера, мечтавшего о сцене, началась война.
Всего неделю спустя студент Щукинского училища, выходец из интеллигентной еврейской семьи, вместе с товарищами уже рыл окопы под Вязьмой, а через пару месяцев в сентябре 1941 года он отправился в военный комиссариат и Добровольцем записался на фронт. Так как он владел немецким языком его направили в школу переводчиков где он прошёл ускоренное обучение и после чего его направили на северный Кавказ в звании лейтенанта. Позже из военного переводчика он был переведен на должность заместителя начальника разведки 70-го укрепленного района, оборонявшего Ростов-на-Дону.
Когда германские войска спустя месяц после его назначения прорвали Воронежский фронт, Владимир оказался в самом эпицентре событий. Советские войска отступали, а ключевым маршрутом отхода стал Аксайский мост через реку Дон. И именно Владимир, молодой лейтенант, был назначен его комендантом. Он навсегда запомнил ту летнюю переправу 1942 года, рассказывал он. Бесконечные колонны отступающих, постоянные налеты вражеской авиации, грохот зениток." Днем невыносимая жара, ночью пронизывающий холод. Голод, усталость, но ни шагу назад. Благодаря его командованию мост по которому переправлялись советские войска оставался под защитой.
Позже были тяжелые бои за Аксай, отступление через Кавказский хребет. Затем его назначчели помощником начальника штаба по тылу в 581-м "Семеновском" полку. В этом полку вчерашний студент, стал настоящим бойцом и понял, что значит быть героем. Он прошел через всё, от боев за Ростов до освобождения Донбасса. За проявленное мужество и героизм он был награжден орденом Красной Звезды. В наградном листе говорилось о его решительности, о его умении организовать тыл и вести бойцов в бой. Так в сентябре 1943 года лейтенант Этуш совершил два подвига: 7 сентября он лично поднял роту в атаку, выбил противника из Города и уничтожил 30 вражеских солдат. 15 сентября он первым ворвался в Куйбышево, и уничтожил 8 немцев в уличных боях.
Практически сразу же после вручения медали за эти подвиги Владимир Абрамович получил тяжелое ранение. В одном из боев под Запорожьем, его тяжело ранило. Германские войска вели беспрерывный обстрел позиций. Хотя командование регулярно приказывало идти в атаку, под непрерывным огнем противника сделать это было просто невозможно. Лишь на тринадцатые сутки такой позиционной войны Этуш, с разрешения командира батальона, поднял солдат в атаку, но пробежать удалось лишь метров двести. Выходя на обед из окопа, Этуш встал в полный рост и в какой-то момент повернулся спиной к передовой. Очнулся Владимир Абрамович от невероятной боли в нижней части спины. Тяжелораненого Владимира Этуша отправили в госпиталь. Он сменил четыре медицинских учреждения, лечился более полугода. Как оказалось, вражеским пулемётом ему разбило кости таза. Служить не представлялось возможным. Владимир Этуш был комиссован и получил вторую группу инвалидности.