Покатили:
Сказка-то, кубыть, про кругляша-безрогого, што из теста слеплен, да на печи прокис. Бабка с дедом, сушеными червями мозолистыми, замесили его во гневе, во пьяни, да и в печь швырнули, аки грех в огонь исповедальный. Выкатился Колобок — гладкий, румяный, да не по-христиански. Брюхо его — виссоном ближнего света, рот — щелью меж мирами. Покатился он, словно пуля от прадедова бердана, от судьбы вон, от печи проклятой.
Первое лихо:
Встретил Зайца, косоглазого, ушами трепыхающего. «Я, — гудит Колобок, — от бабки ушел, от деда ушел, а от тебя, шерстяной , и подавно!» Заяц же, зубы во мху, хрумкал пустотой, да и сгинул во мгле, аки совесть у кабацкого подьячего. Колобок же — дальше, в жерло судьбы, катится, боками сверкая, аки медный грош у пьяной свахи.
Второе лихо:
Волк, серый да падлый, из чащи вынырнул, глаза — ямы смоляные. «Слопаю!» — рык его, словно топор по мякине. Колобок же, не дрогнув, гаркнул: «Я ж от всех ушел, а от тебя, волчья требуха, и подавно!» Волк завыл, да не от голода — от смеха. Истлел в прах, а кругляш катится, меж берез шепчущих, будто меж ребр мертвеца.
Третье лихо:
Медведь, горой пьяной, грудью путь загородил. «Лопни, давильня!» — рев его, скислым медом пропахший. Колобок же, ядрено пузо подставив, взвизгнул: «От тебя, косолапый смрад, и подавно уйду!» Медведь рухнул, земля вздрогнула, а Колобок — дальше, в зыбь полей, катится, будто шар в луже кровавой.
Последнее лихо:
Лиса. Рыжая, гладкая, хвостом — как петля на шее висельника. «Сядь-ка на язычок мой, милок, спой напоследок», — шипит, губы — две змеи млечных. Колобок, дурак-солнце, запел, да голос его — стекло по железу. А Лиса — хвать! — да и сожрала, аки грех последний.
Итоги:
Сказка-то — колесо. Катится, да все по кругу: от печи — ко Льстецу Рыжему. Кто виноват? Может, бабка с дедом, што замесили его на слезах? Или сам Колобок, што возомнил себя пулей нержавой? А нет, братцы. Всяк тут — жернов, всяк — зерно. Покатился — и смололся. А Лиса — та же печь, да с зубами. Вечная карусель, братцы, вечная