Если бы мне год назад сказали, что я буду добровольно вставать в семь утра по выходным из-за пушистого деспота, я бы рассмеялся. Но сейчас, глядя на рыжую морду, тыкающуюся носом в дверь балкона, я лишь вздыхаю и тянусь за поводком. Всё началось с дождливого вечера, двух котлет из «Максимуса» и одного безнадёжно испорченного тапка. Тот злополучный четверг я запомнил навсегда. Возвращался с работы под осенним ливнем, мечтая о горячем чае и сериалах. У подъезда меня ждал сюрприз — под скамейкой дрожал мокрый комочек шерсти с глазами, как две пролитые чашки кофе. Пёс размером с крупную кошку, но с достоинством льва. При моём приближении он фыркнул, заковылял к урне и... спрятался за неё, оставив снаружи только пушистый хвост-метёлочку. — Прячешься? — усмехнулся я, доставая котлету из пакета. — Стратег, блин. Тебя там вся улица видит. Хвост дёрнулся. Мокрый нос показался из-за мусорки, потом морда. Когда я бросил кусочек, пёс слизнул его с асфальта так стремительно, что я усомнился, было ли там вообще что-то съедобное. Через пять минут он уже сидел в полуметре от меня, критически разглядывая вторую котлету в моей руке. — Стриженый ты мой корги-нуар, — бормотал я, отламывая куски. — Уши как у летучей мыши, лапы кривые... Ты вообще какой породы? Дворянин в двадцать пятом поколении? В ответ он чихнул мне на ботинок. Когда еда кончилась, пёс демонстративно лёг мне на ноги, перекрыв путь к подъезду. Дождь усиливался. Его шерсть, высохшая за время ужина, снова покрывалась каплями. — Ладно, — сдался я. — Но только на ночь! Завтра ищем хозяев! Так в моей квартире появился Шнырь. Прозвище приклеилось мгновенно — стоило мне отвернуться, как он шнырял в шкаф, под кровать и даже в хлебницу. Первую ночь он проспал в ванной на старом свитере, вторую — у меня в ногах, а на третью устроился на подушке, упираясь лапами в затылок. Мои попытки воспитывать «гостя» разбивались о его талант делать виноватые глаза — такие грустные, будто он случайно съел не мой бутерброд, а всю вселенную. Поиски хозяев превратились в комедию. Объявление «Нашёлся пёс, похожий на помесь таксы с диванной подушкой» не вызвало ажиотажа. Ветеринар, осматривая Шныря, едва не порвал карту, пытаясь определить возраст: «Между двумя и десятью годами. Хотя... Может, ему триста? У него зубы как у древнего дракона». Подозрительно быстро подружившись с каждой собакой в районе, мой подопечный умудрился: а) украсть пончик у ротвейлера, б) прокатиться на самокате девочки из пятого подъезда, в) разбудить полдома, громко облаивая автоматическую дверь магазина. Но настоящий ад начался, когда я решил приучить его к прогулкам. Шнырь ненавидел поводок. На первую попытку надеть шлейку он отреагировал, как барышня из викторианского романа: шумно упал набок, закрыл морду лапами и заскулил. Пришлось торговаться: — Хочешь на улицу? Значит, терпишь амуницию. — Ворчание. — Или остаёшься дома один. — Нытьё, переходящее в вой сирены. — Ладно, ладно! Без шлейки, но тогда только до угла! Сделка оказалась фатальной ошибкой. На свободе пёс носился, как угорелый шарик с ушами, зарывался в кусты, обтирался о брюки прохожих и однажды попытался подружиться с котом, который ответил ему правым когтем. В тот вечер, обрабатывая царапину зелёнкой, я впервые услышал его смех — странное фырканье, когда он валялся на спине, наблюдая за моими мучениями. К зиме Шнырь стал местной знаменитостью. Бабушки у подъезда хранили для него сухари в карманах, дети пытались покататься на нём верхом (безуспешно — он ловко приседал, сбрасывая седоков), а курьеры обходили наш двор стороной после инцидента с пиццей. Я же открыл в себе талант собачьего стилиста — его шерсть, оказалось, надо вычёсывать раз в два дня, иначе он превращается в движущийся комок колючек. История с тапком случилась в марте. Возвращаясь с работы, я застал картину: Шнырь сидит посреди кухни, виновато жуя мой левый тапочек. Увидев меня, он попытался спрятать «добычу» за холодильник, но споткнулся о собственные уши. Мы устроили пятиминутный спектакль: я — грозно размахивая остатком обуви, он — притворяясь мёртвым, потом невинно виляя хвостом. В итоге рассмеялись оба, особенно когда он тыкался извиняющимся носом в ладонь, будто говоря: «Ну подумаешь, дырявая обувь! Зато у тебя есть я! Сейчас, глядя, как он гоняется за голубями (вечно неудачно, зато с азартом), я понимаю — этот бестолковый пёс с талантом попадать в дурацкие ситуации стал мне роднее многих людей. И если завтра объявятся хозяева... Нет, не дождётесь. Потому что вчера, возвращаясь с прогулки, я увидел на столе его подарок — аккуратно разорванный на полосы плакат с объявлением «Пропала собака». Рядом вилял хвост. И пусть это совпадение — но я предпочту верить, что он сам выбрал, где его дом. А тапок... Тапок я храню на полке. На память о том, как один маленький рыжий пройдоха украл не просто обувь, а целый кусок сердца. И знаете? Ни капли не жалко.
Подписаться на Пикабу Познавательный. и Пикабу: Истории из жизни.