Из воспоминаний Ноны Дроновой о студии Юрия Петровича Сорокина
*«В юности я занималась в студии у Юрия Петровича Сорокина — настоящего московского художника, сдержанного, наблюдательного, с тихой, но твёрдой рукой педагога. Его студия находилась в центре — в Оружейном переулке.
Это была школа видения, а не просто рисования.Мы работали с классическим натюрмортом: фарфоровый чайник, белая ткань, яблоки.
Сорокин учил нас не бояться пустоты. "Белое — это не отсутствие цвета, а место, где ты должен быть точен", — говорил он. Особенно много внимания он уделял рефлексам: как белое полотно отражает зелёный от яблока или розовый от фарфора. Это было не просто живопись, это была тренировка власти над формой.
Вместе со мной в студии занимались Иван и Вера Глазуновы — дети Ильи Сергеевича. Они были моложе, талантливые, тонкие, из семьи, где искусство — не профессия, а дыхание.
Но даже тогда я чувствовала, что иду своим путём.
Сорокин как-то сказал мне: "Ты не будешь долго сидеть в ученических рамках. У тебя хватит воли строить своё". Эти слова я вспоминала потом много раз — и в цехах, и в мастерских, и в академиях. Но впервые — впервые я поняла масштаб возможного именно там, за мольбертом, среди белых драпировок и тишины настоящей школы».*
*«В моей юности была одна тишина, которая запомнилась на всю жизнь — тишина мастерской в Оружейном переулке. Это была студия Юрия Петровича Сорокина — художника, педагога, человека с особым взглядом. Он учил не штриховать, а слышать. Не повторять форму, а угадывать её суть.У Сорокина была особая педагогика — арт-терапевтическая. Мы не просто рисовали: он раскрывал внутреннее зрение.
Он говорил: "Каждому даётся своя линия. Найдёшь её — будешь свободен".
Он умел подбирать ключ к характеру ученика — спокойно, без давления, с точной интонацией.Мы писали натюрморты: яблоко, бокал, белая ткань. Но урок был не в этом. Он учил видеть рефлексы — как белое полотно вдруг окрашивается в зелёный, как тень становится сложнее предмета.
*Трижды в неделю — понедельник, среда и суббота — я спускалась в Оружейный переулок. Тогда он ещё сохранял московскую тишину: узкий, с отливом мокрого камня после дождя, с внутренними двориками и окнами, в которых горел тёплый свет. Там, в старом особняке, на первом этаже, была мастерская Юрия Петровича Сорокина.Он преподавал особым образом — молча, жестом, мягкой корректировкой. Это была не академия. Это было внимание к внутреннему пространству. Он использовал принципы арт-терапии задолго до того, как об этом заговорили всерьёз. Для каждого он находил интонацию. Он не исправлял — он настраивал.В мастерской всегда пахло гуашью, старым деревом и бумагой. Белые гипсовые головы, холсты, ткань, мягкий рассеянный свет из окон.
Со мной занимались Иван и Вера Глазуновы — дети Ильи Сергеевича. Их иногда привозила мать, Нина Глазунова-Бенуа — высокая, уверенная женщина, сдержанная, с выверенным жестом. Когда она входила в мастерскую, всё менялось: становилось ещё тише. Это было поколение, которое само не рисовало — но знало, как должно быть.Мы, ученики, тогда не говорили много. Мы смотрели, слушали и учились — не только композиции, но и манере держаться, смотреть, молчать вовремя. Я была старше, и уже тогда чувствовала: моё — не повторять, а вести.Сейчас, спустя годы, я понимаю: настоящая сила — в ясности. В умении видеть. И оно родилось у меня именно там — в Оружейном переулке, среди белой ткани, бликов и этой особой московской тишины, которой уже нет».*