В апреле 2022 года легендарный российский хоккеист, а ныне государственный и политический деятель Владислав Третьяк за месяц до своего 70-летия дал большое интервью обозревателям «СЭ» Юрию Голышаку и Александру Кружкову. В отрывке ниже — рассказ Владислава Александровича о работе с психологом во время карьеры, своем организме, партнерах по команде и знакомстве с Гретцки.
Психолог
— Вы и в сегодняшнем хоккее были бы великим вратарем?
— Ну-у... Плохим не был бы точно. Я усидчивый, трудолюбивый, быстро схватываю. У меня талант разрушителя — имею в виду вратарское искусство. Есть свои секреты. Сейчас ребята мечутся в воротах, постоянно куда-то падают. Либо стоят, трясутся, на шайбу смотрят как завороженные. А я всё по глазам читал. На опыте. Например, если выкатываются два в одного и тот, у кого шайба, на меня не глядит — значит, будет пасовать.
— Ваш рост — 185. А сегодня мода на двухметровых голкиперов.
— Ничего страшного. Вратарская техника немножко поменялась, но я бы приспособился. Играл бы дальше от ворот. Как в Канаде. Когда отправлялись туда, сразу начинал коньки точить. Чтобы из рамки пулей вылетать под бросок. Здесь в этом не было необходимости. У нас никто не бросал, все на дальнюю штангу отдавали. Вспомните Суперсерию 1974-го со сборной ВХА. В Канаде от Бобби Халла четыре пропустил! А в Москве — ни одной. Почему?
— Всем вопросам вопрос. Сами на него как отвечаете?
— Да потому что раньше на площадке Халла не видел. А у него манера простая. Передача из-за ворот — и шлепает так, что глазом моргнуть не успеваешь. Но я все проанализировал, изучил, где он стоит. В московских матчах в момент паса вылетал навстречу Халлу — и он уже в меня попадал.
— Понятно.
— Голкипер должен думать на шаг вперед, предугадывать. Только за счет реакции ворота не спасешь. Вон, Овечкин из года в год с одной точки бросает. Вратари не дураки, готовятся, но все равно сделать ничего не могут. Шайба-то летит со скоростью 180 километров в час! Нормально?!
— Кто для вас самый неудобный нападающий?
— Мальцев. Как-то в одном матче четыре мне закинул! То же самое удалось Анисину, когда за «Крылья» играл. Да в каждой команде тогда был выдающийся хоккеист, которому вратари уделяли повышенное внимание. Подстраивались, изучали, как и откуда бросает. Мне в этом плане было чуть проще, поскольку со многими пересекался в сборной и по тренировкам знал, кто на что способен.
— Случались у ЦСКА ваших времен провальные матчи?
— Не припомню. В сборной — было. 1977-й, «Приз «Известий», игра с Чехословакией. Накануне со мной парапсихолог поработал, и я восемь шайб пропустил!
— Громкая история. Объясните, откуда вообще этот психолог взялся?
— По собственной инициативе явился к Тихонову. Сказал, что успешно сотрудничает с космонавтами, готов и хоккеистам помогать. Виктор Васильевич пожал плечами: «Ладно, иди к Третьяку. Он мнительный». Раза два мы позанимались. Обычная аутогенная тренировка. Повторяешь, как попугай: «Я самый лучший вратарь. Мне никто не страшен. Отобью любой бросок...» Ну и в таком духе.
— Ощущения?
— Чувствовал себя великолепно. В день матча на утренней тренировке отразил все броски! Мелькнула мысль — сегодня в одиночку чехов порву! Но матч начался с невероятной череды рикошетов. От конька залетело, от щитка. И «поплыл». 0:5 после двух периодов!
— Немыслимо.
— Еще Тихонов почему-то не стал с игры снимать, хотя это напрашивалось. Дошло до того, что шайбу за воротами останавливаю — трибуны аплодируют. Дескать, молодец, наконец-то не пропустил. Когда дома свои же болельщики опускают — это страшное унижение!
— Что творилось после матча?
— Тихонов в раздевалке бушевал: «Где психолог?!» А тот сразу убежал, больше на хоккее не появлялся.
— Вы действительно мнительный?
— Да. Вот пример. 1979 год. Как-то по ходу матча кинул взгляд на табло — сколько времени осталось. Через несколько секунд пропустил. В следующем матче то же самое. Когда в третий раз повторилось, зарекся смотреть на табло.
— Вообще?
— Да! За оставшиеся пять лет карьеры ни разу не взглянул. Боялся! Кто-то скажет: «Дурачок». А у меня просто внутренний тумблер срабатывал. В эти моменты мозг отключается, всё на уровне рефлексов. Вроде умом понимаешь, что пропущенные шайбы в такой ситуации — стечение обстоятельств, не более. Но на табло все равно не смотришь. Защитники уже были в курсе, в паузе подъезжали, чтобы сообщить время: «Владик, до конца пять минут...»
— У каждого свои «тараканы».
— Безусловно. Было у меня еще одно железное правило — за два часа до матча ни с кем не разговаривал. Настраивал себя, аккумулировал энергию. Допустим, Валера Васильев по дороге на лед со всеми здоровался — с функционерами, артистами, корреспондентами. А я опускал голову и никого не замечал. На приветствия не реагировал. Не расплескивал концентрацию. Для вратаря это самое главное!
— Мы понимаем.
— Полевым легче — отыграли смену и сидят на лавочке, отдыхают. А ты с первой секунды должен шайбу ловить. Для этого необходима максимальная концентрация. Причем ты можешь болеть, плохо себя чувствовать. Но если все сделал как надо, правильно настроился на матч — организм уже сам играет. Без тебя. В нужный момент включается и тащит такие шайбы, что поражаешься.
— Как интересно.
— В декабре 1982-го отправились в турне по Северной Америке. В самолете продуло, разболелся, с «Эдмонтоном» стартовый матч пропустил. Вышел Мышкин, проиграли. Через день с «Квебеком» Тихонов попросил меня выйти на лед. Несмотря на то, что температура была 38.
— И вы согласились?!
— А куда деваться? Победили 3:0. Следом 5:0 с «Монреалем». И с «Миннесотой» половину первого периода на ноль отыграл. В общей сложности сухая серия продлилась 132 минуты. В Канаде! С температурой 38!
— Самая удивительная шайба, которую взяли?
— Первое, что вспоминается, — матч с тем же «Монреалем». Отбиваю один бросок, второй, падаю, шайба уже перелетает через меня. В последний момент успеваю поймать ее ловушкой прямо возле сетки. Лежа!
— Был в отряде космонавтов Валерий Быковский, человек скромного телосложения, но с фантастической особенностью организма: на него вообще не действовала невесомость. Самые удивительные организмы, которые вы встречали в хоккее?
— Гретцки! Он приезжал в Москву в 1983-м. Делали фильм «Чемпионы». Найдите, на YouTube есть. Очень любопытное кино. Мы вместе тренировались, по ресторанам ходили... Учил его вприсядку танцевать. Это ж мое коронное — гопак, всякие разножки. Начали с Гретцки соревноваться — я и минуту мог выдержать в таком темпе, и три, и пять. А он — секунды какие-то!
— Слабенький?
— Он вот такой (показывает мизинец). Говорю: «Как же ты играешь?» А Уэйн отвечает: «Специалисты, врачи меня смотрели. Уникальный организм — чем больше нахожусь на льду, тем меньше устаю». Становится все свежее! Представляете?
— На гопак это не распространялось?
— Там специфика другая — колено иначе работает... А на льду сколько Гретцки находился, сколько забивал? Не уставал!
Брежнев
— Последний случай, когда пускали в ход кулаки?
— Ой, со школы не дрался. Да и на льду лишь раз поучаствовал.
— Что за история?
— 1971 год. Играли со сборной США, из-за удалений остались втроем. Американцев пятеро. Двое прямо у моих ворот начали лупить нашего защитника. Ну я и врезал одному клюшкой по спине. Потом понял — каждый должен заниматься своим делом. Опять же — всё как с предматчевыми разговорами. Полевой подерется — и на скамеечке посидит, остынет. У меня такой возможности нет, надо дальше шайбы ловить. А если ввязываешься в драку — моментально теряешь концентрацию.
— Нам рассказывали: «В ЦСКА на первых порах Михайлов и Петров регулярно пихали юному Третьяку после пропущенных шайб. А Харламов, наоборот, старался подбодрить».
— Да, Валера никого не трогал. Это вообще самый добрый человек, которого я встретил в хоккее. У любого из нас недруги есть. У Харламова — не было. Рубаха-парень, юморной, со всеми в хороших отношениях. Его уважали и свои, и чужие. Когда после первой аварии вернулся на лед, никто из соперников против Валеры жестко не играл. Оберегали. А на Михайлова с Петровым я не обижался. Оба старше, опытнее. Если легкая шайба залетала — могли высказать. Но не грубо.
— От Петрова всем доставалось.
— Даже с Тарасовым спорил! Единственный, кто не боялся ему возразить. На все собственное мнение. Ну и страдал из-за этого. Когда после побед на Олимпийских играх распределяли госнаграды, кому-то вручали орден позначительнее, а Петрову — попроще.
— Самый злобный ветеран в том составе?
— Был один — не хочу называть фамилию. В 17 я заиграл в ЦСКА, обо мне стали в газетах писать, и этот хоккеист решил приземлить. Начал на тренировках постоянно со всей силы бросать. Специально! Чтобы было больнее.
— А Тарасов?
— Не замечал. Я не жаловался, терпел. Через несколько дней все прекратилось. Думаю, парень сообразил — лишний раз вратаря дергать не стоит.
— С игровых времен хоть один свитер сохранили?
— Только тот, в котором последний раз вышел на лед. 1984-й, «Лужники», матч против сборной Европы. Тогда провожали из хоккея меня, Мальцева и Васильева. А свитер, в котором отыграл Суперсерию-1972, — в Торонто, в Музее хоккейной славы.
— Как там очутился?
— Понятия не имею. После той Суперсерии и у меня, и у Харламова, когда приезжали в Канаду, все время пропадали майки. Нам выдавали новые, а прежние то ли воровали, то ли кто-то из персонала тайком продавал. О том, что мой свитер в Музее хоккейной славы, я узнал годы спустя.
— Настоящий?
— Да! Я потрогал. Тот самый, шерстяной! Висит под стеклом, но для меня приоткрыли, позволили прикоснуться. Даже не представляю, сколько он стоит. Вот Пол Хендерсон лет 15 назад продал на аукционе майку, в которой забросил победную шайбу в Суперсерии, за 1 600 000 долларов! Купил канадский бизнесмен, мой знакомый, раньше часто приезжал в Москву.
— В 1981-м в перерыве матча СССР — Финляндия Макаров, Васильев и вы отправились в правительственную ложу поздравлять Брежнева с юбилеем. Владимир Ясенев, прикомандированный к сборной по линии комсомола, незадолго до смерти приоткрыл в интервью живописные подробности.
— Это какие же?
— Макаров должен был подарить клюшку Черненко, но не знал, как тот выглядит. Едва не вручил другому старцу, стоявшему рядом с Брежневым. Сам Леонид Ильич произнес: «Ну-у, те-бя-то я зн-аю. Ты — Треть-як», повернулся к Васильеву: «А ты кто?!» Затем выпить вам предложил. К ужасу Тихонова, который аж подпрыгнул.
— Ничего такого Брежнев не говорил. Да и Тихонова с нами не было, оставался в раздевалке с командой. Про Макарова и Черненко тоже впервые слышу. Могу рассказать, как было на самом деле.
— Давайте.
— После окончания первого периода в раздевалку заглянул Павлов, председатель Спорткомитета: «Третьяк, Макаров, Васильев — быстро за мной!» Скинули коньки, щитки — и побежали. В качестве подарка захватили сувениры, привезенные незадолго до этого с Кубка Канады. Клюшечки, шайбочки, кепочки. Зашли в ложу, там стол накрыт. Шампанское, зефир, дефицитные шоколадные конфеты. Я такие последний раз в детстве видел. Поздравили Леонида Ильича, он расцеловал меня взасос.
— А Макарова и Васильева?
— Нет-нет, только меня. Еще спросил: «Почему у вас фамилии на английском языке? Ничего не разберу». Павлов вполголоса объяснил, мол, так положено — турнир-то международный. «А-а-а», — кивнул Леонид Ильич. Мы вернулись на площадку. Финны так и не поняли, из-за чего перерыв растянулся на полчаса. Им сказали — лед не готов. А форму за ночь перешили, к утренней тренировке все фамилии были уже на русском.