Ситников ненавидел бронежилеты. За свою жизнь он повидал их немало. Более того, он таскал их на себе. За эти годы он прошёл всю эволюцию бронежилетов, от чешуйчатых "вовановских", обшитых защитной тканью, которые спасали от удара камня или палки, кевларовых, в которых пуля входит в тело, вместе с бронетканью, и качество защиты тут тоже сомнительно, кевларовые с пластинами, просто пластины в тряпке, кевларовые с бронепластинами и обвесами в виде лат и "ошейника" и теперь вот ещё трофейная керамика плюс плиты.
Ситников служил всю свою жизнь, с перерывом на некоторое время. Сначала срочную, затем в милиции-полиции. Но даже в милицейском спецназе получить пулю или осколок от гранаты — большая редкость. Поэтому парни иногда не надевали броники. И однажды поплатились за это, когда пошли на задержание, а преступник просто расстрелял их в упор из двух пистолетов по-македонски. И шлемы тут не помогли. После этого броню натягивали все. Какое-то время. Но Ситников считал, что бронежилет делает бойца громоздким, малоподвижным, а иногда секунда играет роль.
Его забрали снова в армию уже с мвдшной пенсии, в октябре того памятного года и тут специальное звание майор и должность старшего опера не имели никакого значения. Он оказался одним из многих, которым обещали, что всего на полгода, что будут охранять склады и общественный порядок, что-то восстанавливать и тэдэ.
Ситников сразу отнесся к этим уверениям скептически, потому что охранять склады способны и обычные охранники, которых в стране навалом, общественный порядок должны контролировать сотрудники МВД, а восстанавливать — строители. Так и вышло. Занимались они вовсе не тем, что им было обещано. Ведь они были Стрелками, а это самая распространённая воинская специальность. И, как оказалось, самая востребованная на войне.
Несмотря на то, что Ситников был одним из многих, всё же он обладал некоторым опытом и был более морально и физически подготовлен, чем остальные.
Это выяснилось почти сразу, в самом начале, когда требовалось восстановить порядок среди бузивших подвыпивших мужичков в спортзале, куда их выгрузили из автобусов. Над ними был назначен старший, какой-то парень, молодой функционер по линии "Единой России". Но он то ли испугался, то ли не справился, а потому не отсвечивал из своего угла. Когда тридцать разгорячённых мужиков дерутся насмерть от нечего делать — патетикой тут не поможешь.
Бузили мужики больше от неизвестности и страха, ведь всем было непонятно, куда, зачем и за что. А когда непонятно, да ещё под градусом — начинается буза. Одни выпили больше, чем другие, прицепились к кому-то, им жестко ответили словом, занялась драка, в которую вовлекались все, от страха неизвестности и безделья.
Ситников быстро ввинтился в эпицентр, раскидал самых агрессивных, восстановил порядок. Все успокоились до прибытия военной полиции. Никого не забрали, Ситников поговорил с молоденькими солдатами в масках и шлемах с очками. И дубинки не пошли в ход. И его стали уважать. Ведь делить им было нечего, а кого-то держаться надо.
Позже, на полигоне, инструктор выяснил, что Ситников кладёт пули из автомата точно в цель. И с гранатами обращаться умеет. И бегает лучше всех. И подтягивается, и отжимается, и умеет оказать первую медицинскую помощь. Готовый боец и какого чёрта он делает на полигоне, занимает чужое место. Но Ситникова же не спрашивали, что он умеет, просто прислали в составе команды.
Ему предлагали остаться инструктором, заключить контракт на год, но Ситников отказался, и в этом был свой резон. Ведь его статусу обещали служить всего полгода, а уж полгода он как-нибудь перекантуется. Всяко лучше, чем год на контракте. Тем более, выяснилось, что за это ещё и платят.
Его заметили и позже, поставили на сержантскую должность. Замкомвзвода — должность небольшая, но тем не менее. А взводным назначили того парня, активиста из "Единой России". Но он быстро спёкся, стал болеть, проситься в госпиталь, а потом его куда-то забрали. Кажется в бригадную редколлегию или в корпусную самодеятельность (он ловко владел плакатным пером и умел плясать). А Ситников стал исполнять обязанности командира. Ему предлагали окончить краткосрочные курсы и стать армейским офицером, но он оказывался, так как не собирался связывать свою дальнейшую жизнь с армией. Он только на полгода и домой...
Спустя два года Ситников страдал от приступов глупейшей болезни, когда в туалет бегаешь намного чаще, чем нужно. Болели все и виной тому были роящиеся мухи, мыши и крысы, которые разжирели на трупах, вили в них гнезда, но зачем-то лезли в продукты солдат.
За это время бронежилет врос в Ситникова, превратившись во вторую кожу. Если за долгие годы раннешней службы он не мог привыкнуть к нему, то теперь, насмотревшись на осколочные товарищей, снимал его только на редком отдыхе, ночью. И бронежилет его постепенно оброс латами, как ракушками. Оказалось, что тяжесть это не самое плохое, что бывает в жизни, привыкаешь ко всему.
Товарищей первое время смешил его вид, ведь он был похож на броненосца или на японского самурая в костяных доспехах. Но осколки собирали свою жатву исправно, и вскоре мужики тоже стали обрастать бронёй, закрывать руки, ноги, пах и пятую точку.
Осколки — вот бич современной войны. Осколки поражают густо, впиваются во все незащищённые органы. Если осколок зашёл неглубоко — его можно выковырять самостоятельно, так многие делают. Но потом ранка загнивает, вероятно, от местного климата, и если её вовремя не прижечь, начнётся заражение крови. Поэтому чаще забивают на мелкие осколки и они, порой, звенят позже на рамках металлоискателей.
— Говорят, у соседей ещё один застрелился, командир роты, — говорит Оглы.
— Брехня, — ответил Ситников. — С чего стреляться командиру роты?
— А какая разница? — сказал Оглы. — Всех всё задрало. Когда отпустят домой? Обещали же. Мы уже два года тут. Сначала обещали, что через полгода домой, потом обещали, что когда контрактники заменят, сейчас уже вообще ничего не обещают. Замонали, домой хочу.
— Ты же был в отпуске, в прошлом году, — напомнил Ситников.
— Да что отпуск. Пшик и нет его, а я снова тут. Когда нас отпустят, командир? Хочу в кабак, с друзьями посидеть, шашлык-машлык, кальян-мальян, девочки. Хочу купаться в море каждый день, а потом валяться на пляже и смотреть на девчонок. Хочу просто бегать по траве, зная, что нет мин. Хочу просто смотреть на небо, а не искать в нём ничего. Хочу гранаты грызть, не противопехотные, а настоящие, красные, сочные, вкусные.
— Есть выход, подпиши контракт и тебя заменит контракткник, то есть ты же, но уже в новом качестве, — неудачно пошутил Ситников.
— Ну уж нет, — сказал Оглы. — У нас хоть есть шанс, что о нас вспомнят, а те до талого.
— Если я тебе отвечу, что никогда, тебе же такой ответ не понравится? — спросил Ситников.
— Нет, не понравится, — насупился Оглы.
— Ну тогда и не спрашивай. У тебя новый отпуск через две недели. Но соскочить после отпуска не советую. Это не хорошо.
— Не хорошо, — согласился Оглы и признался: — Соскочить я не могу. У меня отец служил, дед служил и прадед служил. Они не поймут. А брат помидорами в Москве торгует. У него другая жизнь.
Отдых нужен для восстановления, эмоционального и физического, и недели передышки раньше хватало. Но вместе с болезнью ко всем пришла меланхолия, когда тупо всё достало. Никакие передышки и отпуска не помогают отдыхать организму. В отпуске ты окунаешься в мирную жизнь, а девушка в кафе, помешивая ложечкой латте, удивлённо смотрит на тебя, как на неведому зверюшку. И плечи сами по себе опускаются и ты не знаешь, кто ты и зачем. И форму стараешься не надевать, чтобы не быть объектом чужого удивления или равнодушия.
В мирной жизни никому нет до тебя дела, жизнь кипит мемасиками и кружочками, и остаётся только пить, хотя и выпить не с кем, товарищи остались там, за чертой, в разных комплектациях и агрегатных состояниях, а тут есть непонимание момента. Который ты и сам совершенно не понимаешь. И никто его объяснить не может.
Отпуск пролетает быстро и ты снова тот пазл, который вставили в пустующее место и ты, вместе с прочими деталями, крутишь этот скрипучий проржавевший механизм дальше. Но, по крайней мере, тебе здесь место. Оно тут, а не за столиком с латте. Тебе его определили высшие силы.
Ситников почувствовал новый приступ, взял с дивана броню и коротко бросил: — Я в шалаш.
— Зачем тебе броник в шалаше? — засмеялся Оглы. Он так смеялся каждый раз.
— Надо, — ответил как обычно Ситников, выйдя из дома.
Бронежилет он не снимал даже в ближнем тылу, даже если шёл в сельский магазин или просто сидел на лавочке возле дома. Хотя чувствовал, что совсем скоро настанет момент, когда он забьёт и на броню и на шлем даже на передке. Но пока порядок держался в нём. И, возможно, это было вообще единственное, что держало его.
Шалашом они называли туалет, который сколотили из трёх жердей и обтянули его чёрными медицинскими пакетами, пришлёпав их к жердям строительным степлером. Внизу была яма, как полагается, а над ней дощатый помост, из тех досок, которые удалось насобирать в округе.
Перед шалашом Ситников остановился. Да какого чёрта, подумал он, содрал с себя броник и бросил его на землю.
Уже внутри он услышал знакомые звуки. Это летели чужие снаряды. Сеятели. Они засевали все окрестности минами. Вчера были мины, которые реагируют на металл. Позавчера были "лепестки". Сегодня придумают что-то новое, подумал Ситников, устраиваясь на дощатом эшафоте. Мины они расстреляют позже, они всегда так делают. За Сеятелями охотились на передке и иногда даже удавалось уничтожать установки, но они продолжали своё дело.
Когда над головой послышался разрыв, Ситников успел подумать: О, что-то новое. А потом чёрный полиэтилен, обтягивающий шалаш, втянулся внутрь и внезапно покрылся мелкими дырочками, из которых били лучики света. А Ситников повалился на стенку, увлекая за собой весь шалаш. Кассеты, понял он.
Хорошо, хоть в яму не упал, подумал Ситников, выползая из под остатков шалаша. Не хватало ещё утонуть в... Он дополз на четвереньках до броника, накинул его сверху и пополз к дому.
Разрывы смолкли и перед самым домом, он с усилием поднялся на ноги, но снова осел. Так на четвереньках и заполз в дом, с трудом дотянувшись до дверной ручки.
— Живой? — встревоженно спросил Оглы. — Тут в поряде, окна только выдавило, придётся искать другой дом.
— Живой, — ответил Ситников, — Взрывной волной задело, ерунда.
Он и в самом деле чувствовал, что по нему прошлись кувалдой.
— Ну-ка снимай броник, осмотрим.
— Я смотрел, вроде всё в порядке, — сказал Ситников. — Просто полежу.
— Да у тебя лицо белое, и мокрое, да и трясёшься ты, — сказал Оглы. Он посадил Ситникова на стул, стянул с него бронежилет, затем стал стягивать свитер.
— Ну что там? — спросил Ситников. Он и в самом деле чувствовал себя паршиво, но успел осмотреть живот и грудь, всё было в порядке.
— Короче, четыре рваные дырки в спине и ниже одна... Три большие и две маленьких. И броник тебе не помог. И похоже придётся тебе ехать к доктору пилюлькину. Я сейчас положу тебя на диван, обработаю, затем побегу за машиной.
Ситников чуть постанывал, пока Оглы обрабатывал его раны и клеил пластыри.
— Жуй, — сказал Оглы и затолкал ему в рот батончик "Марса". — Глюкоза! Не можешь жевать — просто соси. Я за помощью!
Ситников не ответил. Ему стало тепло и грезилась та девушка за соседним столиком, которая помешивала ложечкой латте. Но в этот раз она не смотрела на Ситникова как на посторонний предмет. В этот раз она ласково улыбалась.
2024г. Андрей Творогов