Глава 2. Недопетая мелодия
Консерваторские коридоры помнили всё: робкие шаги вчерашних абитуриентов, торопливую походку профессоров, гулкие аккорды из распахнутых дверей аудиторий. Ирина Валерьевна шла медленно, прижимая к груди папку с партитурой. Три месяца работы. Три месяца бессонных ночей.
Она остановилась перед знакомой дверью с табличкой «Проф. Д.Л. Григорьев», внезапно осознав, как влажны её ладони. "Нелепо, — мысленно усмехнулась она себе. — В сорок два года волноваться, как первокурсница на экзамене".
Из-за двери донеслись резкие, отрывистые аккорды. Ирина Валерьевна замерла, узнавая почерк — Григорьев разбирал нового Шнитке.
— Войдите! — раздался за дверью голос, перекрывая звуки рояля.
Кабинет пахло старыми нотами и кофе. Григорьев, не отрываясь от клавиш, кивнул в сторону стула:
— Садитесь, Ирина Валерьевна. Дайте минуту.
Она молча наблюдала, как его крупные руки с характерными музыкантскими узлами на пальцах бегают по клавиатуре. Вдруг он резко оборвал игру и повернулся к ней:
— Ну, показывайте ваше детище.
Партитура легла на пюпитр. Минуты, пока Григорьев водил пальцем по нотам, растягивались в часы. Ирина Валерьевна непроизвольно сжала руки на коленях, следя за тем, как его губы шевелятся, беззвучно отсчитывая ритм, как брови то хмурятся, то удивлённо взлетают вверх.
Наконец он откинулся в кресле:
— Интересная работа. Очень. Но...
"Это вечное «но»..." — сердце неприятно сжалось.
— Вторая часть перегружена. Вы пытаетесь втиснуть в три такта больше, чем они могут вместить. Музыка — не чемодан, Ирина Валерьевна.
Она неожиданно для себя резко ответила:
— А если именно так я слышу эту тему?
Григорьев вдруг улыбнулся — неожиданно тепло, по-отечески:
— Тогда вам нужен не советчик, а смелость.
...Дома, за чашкой остывающего чая, она в который раз перечитывала его пометки. За окном невский туман обволакивал фонари, превращая их в размытые световые пятна. Оля, уткнувшись в учебник, украдкой наблюдала за матерью.
— Опять не приняли? — осторожно спросила она.
Ирина Валерьевна не ответила. Она резко встала, подошла к роялю и ударила по клавишам — не как всегда, осторожно и академично, а с какой-то новой, незнакомой даже ей самой яростью.
И заиграла так, как боялась играть всегда.
Без оглядки. Без поправок. Без этого вечного внутреннего редактора, шепчущего: «Ты перебарщиваешь».
Ноты летели вперёд, обгоняя мысли. И впервые за долгие годы она почувствовала — не играет, а *живёт*.
Глава 3. Неучтённые обертоны
Концерт должен был начаться в семь. В шесть тридцать Ирина Валерьевна стояла за кулисами Малого зала филармонии, сжимая в руках партитуру до хруста бумаги. Через тонкую перегородку доносился гул набиравшегося зала — шуршание пальто, приглушённые голоса, звон отодвигаемых кресел.
— Выпейте воды, — сунула ей пластиковый стаканчик администратор Людмила, — а то побледнели как мел.
Ирина Валерьевна машинально сделала глоток, не ощущая вкуса. Сегодня вечером камерный оркестр впервые исполнит её «Осенние этюды». Всего двадцать три минуты музыки, но сколько в них вложено — все эти ночи у рояля, бесконечные правки, сомнения...
— Пять минут, — прошептал кто-то за спиной.
Она вздрогнула. Вдруг осознала, что совершенно не готова к этому моменту. Что будет, если зал не примет её музыку? Если критики...
— Ирина Валерьевна? — дирижёр Ковалёв, высокий, с седеющими висками, наклонился к ней. — Вы хотите сказать несколько слов перед исполнением?
Она отрицательно покачала головой. Музыка должна говорить сама за себя.
Когда занавес открылся, ослепительный свет софитов ударил в глаза. Первые аккорды струнных показались ей неестественно громкими — будто играли не её музыку, а что-то чужое, незнакомое.
Но постепенно, такт за тактом, она начала *слышать*. Виолончели подхватили тему, которую она сочиняла в ту самую ночь, когда Оля болела с температурой. Флейты вторили мотиву, родившемуся однажды утром в пустом трамвае №3.
В третьей части, где кларнет вёл диалог с арфой, Ирина Валерьевна вдруг почувствовала что-то странное. В музыке появились *новые* оттенки — те, которых не было в партитуре. Оркестр играл её сочинение, но одновременно что-то добавлял от себя.
Когда стих последний аккорд, на секунду воцарилась тишина. Потом — взрыв аплодисментов.
— Бис! Бис! — кричали с галёрки.
Дирижёр обернулся к ней, приглашая встать. Но Ирина Валерьевна замерла, будто не веря происходящему. В этот момент она поняла главное: музыка перестала быть только её. Она начала жить собственной жизнью.
— Мама, — Оля, сидевшая в первом ряду, смотрела на неё сияющими глазами, — они поняли.
Ирина Валерьевна медленно поднялась. Софиты снова ударили в лицо, но теперь она не щурилась. Где-то в этом ослепительном свете звучала её музыка — уже не совсем та, что родилась в тишине квартиры на Петроградской. Но, возможно, именно такой она и должна была быть.
Глава 4. Какофония будней
Успех концерта оставил после себя странную пустоту. Утром Ирина Валерьевна проснулась с ощущением, будто кто-то выключил звук в привычном мире. На кухне скрипела дверца холодильника, за окном сигналила машина — обычные бытовые шумы, которые теперь казались удивительно плоскими после вчерашних оваций.
Телефон зазвонил, когда она пила кофе, не замечая его вкуса.
— Ирина Валерьевна? — женский голос на другом конце провода звучал неестественно бодро. — Вас беспокоят из "Музыкального обозрения". Мы хотели бы взять у вас интервью о вчерашнем исполнении...
Она автоматически согласилась, записала время встречи, но, положив трубку, вдруг почувствовала раздражение. Неужели теперь придётся *объяснять* свою музыку? Разбирать её на части, как труп на вскрытии?
В консерватории её остановил замдекана:
— Поздравляю, Ирина Валерьевна! Наш маленький триумф. Кстати, не хотите возглавить студенческий оркестр? После таких успехов...
Она вежливо улыбнулась, отнекиваясь. Мысль о бесконечных совещаниях и разучивании чужих партитур вызывала тошноту.
Дома ждал сюрприз — Оля, обычно погружённая в свои учебники, накрыла стол по-праздничному.
— Я пирог испекла! — объявила дочь гордо. — Ты же сегодня... ну... звезда!
Ирина Валерьевна вдруг осознала, что не может разделить этот восторг. Вместо радости — какая-то тяжесть под рёбрами. Она механически откусила кусочек пирога, сделала комплимент, но мысли были далеко.
Вечером, когда Оля ушла к подруге, она села за рояль. Пальцы сами нашли новую тему — тревожную, обрывистую. Мелодия сопротивлялась, ломалась, не желая складываться в привычные гармонии.
Вдруг резкий звонок в дверь прервал игру. На пороге стоял незнакомый мужчина в очках в тонкой металлической оправе.
— Простите за беспокойство, — он нервно улыбнулся. — Я из "Новой газеты". Ваша музыка... она поразительно созвучна тому, что сейчас происходит в стране. Вы сознательно вкладывали этот протестный подтекст?
Ирина Валерьевна замерла. В её нотах не было никакого "подтекста" — только жизнь, выплеснутая в звуках. Но теперь, оказывается, другие решали, что она хотела сказать.
— Музыка значит то, что слышит слушатель, — наконец ответила она и закрыла дверь.
Вернувшись к роялю, она долго сидела, глядя на чёрно-белые клавиши. Потом резко захлопнула крышку. Тишина в квартире стала вдруг оглушительной.
Где-то за окном проехала машина с громкоговорителем — обрывки чьего-то выступления, смешавшиеся с шумом дождя. Ирина Валерьевна прижала ладони к ушам. Впервые за много лет ей не хотелось играть.
Глава 5. Фермата
Дождь стучал в окно уже третьи сутки. Ирина Валерьевна лежала на диване, уставившись в потолок, где трещина у карниза неожиданно складывалась в нотный стан. Вчера она не подошла к роялю. Позавчера — тоже. В консерваторию не звонила, интервью отменила.
Оля осторожно приоткрыла дверь:
— Мам... тебе позвонили из филармонии. Опять про тот фестиваль...
— Скажи, что я заболела.
— Но ты же не...
— Скажи, что умерла, — резко оборвала её Ирина Валерьевна и тут же пожалела.
Дочь замерла в дверях, сжимая в руках телефон. В её глазах читалось непонимание — как можно отказаться от того, о чём мечтал?
Телевизор бубнил что-то о новом составе Союза композиторов. Ирина Валерьевна щёлкнула пультом. На экране замелькали кадры хроники — демонстрация, милицейские цепи, чьё-то выступление у микрофона. Она снова выключила.
Вечером, когда Оля заснула, Ирина Валерьевна всё же подошла к роялю. Не играть — просто посидеть. Крышка была закрыта, на ней лежала партитура с пометкой «Бишкек, конкурс молодых композиторов». Её пригласили в жюри. Ещё месяц назад это обрадовало бы.
Она провела пальцами по пыльной поверхности инструмента. В голове вертелся обрывок фразы Григорьева: «Настоящий художник должен молчать, когда ему нечего сказать».
Но страшнее всего было осознать — ей есть что сказать. Только теперь звуки приходили обрывками, как сигналы из глухого эфира: диссонансы уличных драк, пульсирующий ритм заводских гудков, плач скрипки за стеной (соседка-вдова снова пила).
Она попыталась записать это — лист за листом летел в корзину. Ноты лгали. Бумага не передавала того хаоса, что звенел в ушах.
В три часа ночи её разбудил звонок. Незнакомый голос на другом конце провода сказал:
— Вашу музыку используют на митинге. Передали в записи. Вы знали?
— Что?
— «Осенние этюды». Третью часть. Под неё читали стихи...
Она бросила трубку.
Утром на тротуаре перед домом кто-то вывел мелом нотный стан. Пустой. Без нот. Ирина Валерьевна стояла над ним, пока дождь не смыл первые три линейки.
В кармане халата нащупала приглашение из Бишкека. Самолёт — через двое суток.
Она вернулась в квартиру, села за рояль. Впервые за неделю подняла крышку. Играть не стала. Просто положила руки на клавиши, почувствовав под пальцами холодную слоновую кость.
Где-то внизу завелась машина, набирая обороты. Двигатель ревел фальшиво, не попадая в тональность.
Фермата — пауза, которую можно продлевать, но за которой обязательно должно быть продолжение.
