***
- Я ненавижу фашистов больше, чем ты, дед! - Разливаю водку по граненым стаканам.
Мы сидим в древней сараюшке, на краю, забытого Богом, поля. Лето, воздух плавится от жары. Меня одолевают слепни и мухи.
Деда, похоже, это совсем не трогает , впрочем, как и мои разговоры..
Он берёт стакан и будто не слышит, о чем я говорю.
Молча выпивает, не чокаясь. В тишине по-озорному позвякивают потускневшие медали на его груди.
Я хочу ещё что-то сказать про войну, про немецкую нацию, про весь мир, ненавидящий нас за то, что мы русские..
- Тихо! - Он поднимает руку, потом ложится на спину, закинув руки за голову, смотрит в голубое небо.
- Слышишь, как птицы поют? - спрашивает он спустя.
Я не слышу птиц. Меня переполняет ненависть к той войне, к немцам, к людям, зигующим и марширующим молодчикам, равнодушно оправдывающих бравых нацистов с выбритыми висками..
- Эх! - Говорит дед. - Хорошо-то как!
И зажимает травинку меж зубов.
Он так и лежит с закрытыми глазами, широко запрокинув руки за голову.
Он никак не хочет говорить о них..
Мысленно собираюсь. Его неприкаянный вид действует на меня умиротворяюще. Я рассматриваю его.
Черняво-кудрявый чуб залихватски торчит из-под выгоревшей пилотки, загорелое лицо с морщинками возле глаз, широкая грудь слегка поднимается на вздохе. Мой взгляд надолго останавливается на черных дырках на его застиранной добела гимнастерке.
- Дед! Страшно было умирать? -
В который раз спрашиваю его.
Он вдруг резко приподнимается, оперевшись на одну руку.
- Слушай! - Прерывает он ход моих тягостных мыслей.
Я не понимаю его. Не понимаю его призывов.
Он поворачивает голову и смотрит на меня, как Бог с неба.
С укоризной, как на нерадивое дитя.
- "Ой, любо, братцы, любо, братцы жить!" - неожиданно весело запевает, лихо притопнув ногой.
Потом поправляет гимнастерку
и идёт в поле, напевая «Любо».
Пшеница ему почти по пояс. Он нежно проводит по верхушкам колосков. Те, как детки, послушно подставляют свои зеленоватые колоски, расходясь волнами по полю.
- Посмотри! - Кричит он мне и обводит поле руками. - Видишь, сколько нас!
С моих глаз спадает пелена.
Огромное поле наполняется людьми. Сотнями, тысячами... Глаз не в силах охватить тьму народа.
Все они смотрят в мою сторону.
Хор в тысячи голосов затягивает, кажется, до самой Вселенной: «Любо, братцы, любо..»
- Я помню про тебя, дед! - пытаюсь докричаться до него, сквозь сонм голосов. - Я скучаю по тебе!
- Мы - русские! - Кричит он мне через всё поле. - За это не страшно умирать..
... Эх, любо, братцы, любо, братцы жить.. - доносится издалека. Его голос вливается в общий хор.
Я помню, дед..
Помню, что мы - русские.
Потом плачу, пытаясь повторить с тем же задором:
- Эх! Любо-о-о, братцы, любо-о-о, ..
Любо, братцы, жить..
Небеса развёртываются и на меня сходит Божья благодать.
Ненависть уходит. Сердце наполняется любовью, теплом и светом..
Я морщась от яркого света , прикрыв глаза ладонью, смотрю в небо.
Оттуда на меня с любовью смотрит Бог.
Рядом с ним стоит мой дед. Он улыбается и затягивает:
- Эх,..Любо, братцы, любо-о! . Любо, братцы, жить!..
Я подхватываю, что есть мочи и уже через мгновение мой голос тоже вливается в неисчислимую реку голосов.
- Я всё понял, дед! - радуясь своему озарению и неожиданному счастью, кричу ему в небо..
.. Любо, братцы, любо.. Любо, братцы, жить! ..
Р. Шарафисламов.
