… казалось, что правда о войне где-то посередине. Но потом он понял, что и это не правда.
К. Симонов «Живые и мёртвые»
Я не знаю, сколько мне лет…
Сейчас тут и там много плакатов, посвящённых 80-летию нашей Великой победы в Великой Отечественной войне. Я же помню эту войну совсем не детскими воспоминаниями.
Начало войны я застал в Ленинграде, будучи курсантом третьего курса Высшего военно-морского училища.
Выбрав себе жизненный путь морского офицера, я, конечно, где-то в глубине души думал о войне. Я думал о морских баталиях. Эскадра на эскадру. Крейсер на крейсер. Я видел войну в своём воображении в виде брызг морской воды, залпов корабельных орудий, отважных экипажей… И вот война пришла.
Наполненный мечтами о дальних плаваниях и географических открытиях, как и все мои ровесники по всей стране, я рвался на фронт. Выпускному курсу повезло чуть больше – досрочный выпуск, офицерские погоны, кортик и – Балтийский, Северный, Черноморский... Мы считали, что им повезло.
Но уже через месяц в Ленинграде начала формироваться отдельная курсантская бригада военно-морских учебных заведений. Нам выдали зелёные плащ-палатки, каски, солдатские вещмешки, серые вязаные подшлемники с вырезом только для глаз и закрывающие голову и шею. Каждый получил по 120 патронов к винтовке, 2 гранаты РГД с запалами в брезентовом чехле, флягу для воды, НЗ – пачку галет «Военный поход» и банку мясной тушёнки.
Наша бригада заняла участок обороны от Петергофа до Нарвы. Нам объяснили, что мы – вторая линия обороны. Только линии этой нигде нарисовано не было. Может быть, на какой-нибудь карте… и то едва ли. Дело в том, что наша вторая линия медленно двигалась вперёд. Может быть не вся линия, но наша рота точно двигалась. Да и соседние, по слухам, тоже.
Наш день начинался с того, что рота выстраивалась в длинную цепочку. Эту цепочку выстраивал не наш командир, а какой-то вредный и всезнающий лейтенант НКВД. После чего мы копали окоп. Самый настоящий «окоп для стрельбы стоя». Это название я тоже узнал от вредного лейтенанта.
Не думал я, мечтая о белых парусах и заморских странах, что защита Родины начнётся для меня с лопаты, пыли и вредного лейтенанта. Тем не менее, мы копали. Закончив каждый свой окоп, мы предъявляли результат своего труда проверяющему лейтенанту, после чего двигались вперёд, где из нас выстраивали новую цепочку, и мы опять копали.
Монотонность работы, пот, жара… невидимая ускользающая от нас первая линия обороны, до которой мы так и не дойдём – всё это притупило в нас ощущение войны, ощущение защиты Родины, ощущение нужности нашей работы. Враг нам казался тогда чем-то очень далёким и призрачным. Где-то война. У нас – вторая линия.
Мы стали копать хуже. Мы устали. Устал и вредный лейтенант. Ему уже то ли некогда было, то ли лень стало обходить всю цепочку. Поэтому по его команде мы прыгали в свои окопы, он убеждался, что нас не видно – значит окоп готов, и снова вперёд, и снова копать. При такой проверке качества окопа, курсантская беспечная хитрость выдала вот что: мы выкопали мелкие углубления, легли в них, а при проверке высунули головы, как будто мы стоим. Мы откровенно схалтурили. Лейтенант посмотрел, подал команду, цепочка пошла вперёд.
А я на такой своей хитрости попался. Я оказался с краю, и лейтенант до меня дошагал. Он спросил, хочу ли я под трибунал. Я не хотел. Он закурил. Я копал. Июльская жара, пыль, пот… и этот вредный лейтенант со своим вонючим табачным дымом. Я копал, проклинал всё на свете, и очень не хотел под трибунал.
Потом всё навсегда поменялось и время разделилось. Был нескончаемый обстрел, а потом началась атака!
- Враг прорвал первую линию обороны!
Какие-то команды… Кому? Куда? Неразбериха и растерянность всех вокруг.
- Занять позиции!..
- К бою!..
- Огонь!..
- …
В том бою из нашего батальона выжил один я.
Никогда не позволял себе осуждать моих погибших товарищей, которые, как и я мечтали о дальних плаваниях, и так плохо копали окопы. И всю жизнь я мысленно благодарю того лейтенанта НКВД, который заставил меня подготовиться и выжить в первом бою… Сам он погиб тогда же.
И вот теперь, если спросить меня о войне, я скажу, что она совсем другая. Я не так себе её представлял.
Так сколько же мне лет? Может быть девятнадцать, как нам всем тогда.
И всем, кроме меня, навсегда.