Я застыла с чашкой чая в руках, не в силах поверить в услышанное. Свекровь смотрела на меня спокойно, почти отстраненно, словно говорила о погоде, а не о собственной смерти.
- Что... что вы такое говорите? - мой голос дрогнул.
- Рак поджелудочной, четвертая стадия, - она пожала плечами с какой-то удивительной обыденностью. - Узнала неделю назад. Решила сначала тебе сказать, а не Диме. Ты всегда была рассудительнее его.
Я медленно поставила чашку на стол, боясь, что дрожащие руки выдадут мое потрясение. Мы с Ольгой Николаевной никогда не были близки – типичные невестка и свекровь, поддерживающие вежливые, но прохладные отношения. Она считала меня недостаточно хорошей для ее сына, я считала ее слишком властной и критичной. И вот теперь она сидит напротив меня за кухонным столом и говорит, что умирает.
- В конверте все документы, - продолжила свекровь, подталкивая ко мне плотный желтый конверт. - Медицинские заключения, завещание, распоряжения насчет похорон. Я всё подготовила, чтобы вам с Димой не пришлось об этом думать.
- Но... может быть, еще есть какие-то варианты? - я лихорадочно искала слова утешения. - Лечение, операция, зарубежные клиники...
Ольга Николаевна покачала головой:
- Слишком поздно. Я слишком долго игнорировала симптомы, списывала на возраст и стресс. Когда наконец обратилась к врачам, метастазы уже были везде.
Она посмотрела в окно, на цветущую яблоню во дворе:
- Знаешь, я не боюсь смерти. Боюсь только, что не успею завершить всё, что должна. Исправить ошибки, попросить прощения...
Это было так непохоже на всегда сдержанную, гордую Ольгу Николаевну, что я растерялась окончательно.
- Я хочу попросить тебя об одолжении, Маша, - она снова повернулась ко мне. - Помоги мне провести эти последние месяцы так, чтобы Дима запомнил меня другой. Не вечно недовольной, критикующей матерью, а... просто мамой, которая любит его.
Тайна, которую нельзя разделить
Я не сказала Диме о диагнозе его матери в тот же день. Не смогла. Он вернулся с работы уставший, но довольный – его проект наконец получил финансирование, впереди была перспектива повышения. Как я могла разрушить его счастье такой новостью?
Ольга Николаевна позвонила вечером:
- Ты ему сказала?
- Нет, - я вышла на балкон, чтобы Дима не слышал разговора. - Он сегодня такой счастливый, у него хорошие новости на работе...
- Правильно, - в ее голосе слышалось одобрение. - Не нужно омрачать его радость. Я сама скажу, но чуть позже. Когда буду готова.
- Но как долго мы можем скрывать? - я нервно теребила край футболки. - Он же заметит, если вам станет хуже.
- Я постараюсь, чтобы не заметил, - твердо сказала свекровь. - По крайней мере, пока. У меня есть план, Маша. И мне нужна твоя помощь.
План Ольги Николаевны был прост и одновременно невероятно сложен. Она хотела использовать оставшееся время, чтобы наладить отношения с сыном, стать ближе к нему, создать новые, светлые воспоминания, которые перевесили бы годы взаимных обид и недопонимания.
- Я всегда была слишком строга к нему, - призналась она. - Требовала совершенства, критиковала за малейшие ошибки. Думала, что так готовлю его к жизни, а на самом деле просто отталкивала.
Я слушала и не узнавала эту женщину. Где та властная, уверенная в своей правоте Ольга Николаевна, которая на нашей свадьбе заявила, что Дима "мог бы найти и получше"?
- Почему вы рассказываете всё это мне? - не выдержала я. - Мы никогда не были близки. Вы всегда давали понять, что я не лучший выбор для вашего сына.
Свекровь грустно улыбнулась:
- Потому что ты любишь его, Маша. По-настоящему любишь. Я видела это, даже когда критиковала тебя. И еще потому, что ты сильная. Сильнее, чем я когда-либо была.
Она помолчала, затем добавила тише:
- И потому, что мне не к кому больше обратиться. У меня нет подруг, нет других детей. Только Дима и ты.
В этот момент что-то изменилось между нами. Не то чтобы мы внезапно стали лучшими подругами, но появилось понимание, хрупкая связь, основанная на общей любви к одному человеку.
- Я помогу вам, - решительно сказала я. - Что нужно делать?
План, который нельзя игнорировать
Следующие недели прошли в странном, сюрреалистическом ритме. Днем я работала, вечерами помогала Ольге Николаевне воплощать ее план. Мы устраивали семейные ужины, где свекровь, к удивлению Димы, была непривычно мягкой и внимательной. Она интересовалась его работой, хвалила достижения, даже шутила – то, чего раньше почти никогда не делала.
- Мама какая-то странная в последнее время, - заметил Дима после очередного ужина. - Такая... добрая. Даже спросила о твоих родителях, представляешь?
Я сделала вид, что тоже удивлена:
- Может, возраст меняет людей? Становятся мягче, мудрее...
- Или она наконец приняла тебя, - он обнял меня. - Поняла, какое сокровище досталось ее сыну.
Я улыбнулась, чувствуя укол совести. Если бы он только знал, какую тяжелую тайну мы с его матерью скрываем от него.
Ольга Николаевна тем временем методично воплощала свой план. Она пересматривала старые фотоальбомы с Димой, рассказывала истории из его детства, о которых он уже забыл. Приглашала его старых друзей, с которыми он давно потерял связь. Устроила поездку на рыбалку – то, что они делали вместе, когда Дима был подростком.
- Она словно пытается наверстать упущенное за все эти годы, - говорил Дима с недоумением и радостью одновременно. - Никогда не видел ее такой... открытой.
А я видела то, чего не замечал он – как Ольга Николаевна всё чаще морщится от боли, как бледнеет ее лицо, как дрожат руки, когда она думает, что никто не смотрит. Она принимала обезболивающие, но отказывалась от более серьезного лечения, которое могло бы продлить жизнь ценой ее качества.
- Не хочу провести последние месяцы, подключенная к капельницам, - сказала она, когда я попыталась убедить ее лечь в больницу. - Хочу быть с сыном, с тобой. Хочу видеть небо, деревья, слышать птиц. Хочу уйти достойно, а не растянуть агонию.
Я уважала ее выбор, хотя внутри всё кричало от несправедливости ситуации. Почему именно сейчас, когда она наконец стала той матерью, о которой Дима всегда мечтал? Почему, когда мы только начали находить общий язык?
Момент истины
Через два месяца скрывать правду стало невозможно. Ольга Николаевна сильно похудела, кожа приобрела желтоватый оттенок, она всё чаще отменяла встречи из-за "мигреней" или "простуды". Дима начал беспокоиться.
- Что-то не так с мамой, - сказал он однажды вечером. - Она выглядит больной. Ты не замечала?
Я сидела спиной к нему, готовя ужин, и была благодарна, что он не видит моего лица.
- Может быть, стоит уговорить ее сходить к врачу? - осторожно предложила я.
- Уже пробовал, - он вздохнул. - Говорит, что всё в порядке, просто возраст. Но я чувствую, что она что-то скрывает.
В тот вечер я позвонила свекрови:
- Дима начинает догадываться. Он видит, что вы нездоровы.
- Значит, пришло время сказать ему, - спокойно ответила она. - Приходите завтра вечером. Оба.
Это был самый тяжелый вечер в моей жизни. Ольга Николаевна, собрав все силы, выглядела почти как прежде – элегантная, собранная, с идеальной прической и макияжем. Но когда она начала говорить, ее голос дрожал.
- Дима, мне нужно тебе кое-что сказать, - она взяла сына за руку. - Я больна. Очень серьезно больна.
Я видела, как меняется лицо мужа – недоумение, тревога, отрицание, страх. Он задавал те же вопросы, что и я два месяца назад – о лечении, о зарубежных клиниках, о новых методах терапии. И получал те же ответы.
- Почему ты не сказала раньше? - в его голосе звучала боль. - Мы могли бы что-то сделать, начать лечение...
- Было уже поздно, когда я узнала, - мягко ответила Ольга Николаевна. - И я не хотела омрачать твою жизнь раньше времени.
Дима повернулся ко мне:
- Ты знала?
Я не могла солгать, глядя в его глаза:
- Да. Твоя мама просила меня не говорить, пока она не будет готова.
Он вскочил, в его взгляде читалась смесь боли и гнева:
- Вы обе скрывали от меня! Всё это время! Эти ужины, поездки, разговоры... Это был какой-то спектакль?
- Нет, сынок, - Ольга Николаевна покачала головой. - Это была попытка наверстать упущенное. Стать лучшей матерью, хотя бы в конце пути.
Дима выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Я хотела пойти за ним, но свекровь остановила меня:
- Дай ему время. Он должен переварить это сам.
Время, которое нельзя вернуть
Следующие дни были наполнены тяжелым молчанием. Дима замкнулся в себе, почти не разговаривал со мной. Я понимала его чувства – он был предан самыми близкими людьми, лишен возможности подготовиться к потере матери, принять участие в решениях о ее лечении.
- Я не знаю, как всё исправить, - призналась я Ольге Николаевне по телефону. - Он так обижен на нас обеих.
- Не на тебя, - возразила она. - На меня. Ты просто выполняла мою просьбу.
- Но я могла отказаться. Могла настоять, чтобы мы сразу всё ему рассказали.
Свекровь помолчала, затем тихо сказала:
- Знаешь, Маша, я всю жизнь принимала решения за других. За мужа, за Диму, даже за тебя, когда ты появилась в нашей семье. Я всегда думала, что знаю лучше. И вот результат – мой сын не может простить мне даже на пороге смерти.
В ее голосе звучало такое отчаяние, что у меня сжалось сердце.
- Он простит, - уверенно сказала я. - Дайте ему время.
В тот вечер я решилась на серьезный разговор с мужем. Он сидел в своем кабинете, бессмысленно глядя в экран компьютера.
- Дима, нам нужно поговорить, - я села рядом. - О твоей маме.
- Не хочу, - он отвернулся. - Вы обе лгали мне. Играли в какую-то странную игру.
- Не игру, - я покачала головой. - Твоя мама хотела защитить тебя. Дать тебе еще немного времени без боли и страха. И еще... она хотела, чтобы ты запомнил ее другой. Не вечно недовольной, критикующей, а любящей, открытой.
Я взяла его за руку:
- Она умирает, Дима. И больше всего на свете боится уйти, не помирившись с тобой. Не показав, как сильно любит тебя.
Он долго молчал, затем тихо спросил:
- Сколько ей осталось?
- Врачи говорили о шести месяцах, но прошло уже почти три, и ей становится хуже, - честно ответила я. - Может быть, несколько недель. Может, меньше.
Дима закрыл лицо руками:
- Я не готов потерять ее, Маша. Только не сейчас, когда мы наконец начали находить общий язык.
- Я знаю, - я обняла его. - Никто не бывает готов к такому. Но ты можете провести оставшееся время вместе. По-настоящему вместе, без секретов и недомолвок.
На следующий день Дима поехал к матери. Я не знаю, о чем они говорили – он не рассказывал, а я не спрашивала. Но когда он вернулся, его глаза были красными от слез, а на лице появилось новое выражение – смесь боли и какого-то глубокого понимания.
- Она попросила прощения, - только и сказал он. - За всё. И я... я тоже.
Последний подарок
Ольга Николаевна угасала быстрее, чем предсказывали врачи. Через две недели после разговора с Димой она уже не могла вставать с постели. Мы наняли сиделку, но большую часть времени проводили с ней сами – я днем, когда Дима был на работе, он – по вечерам и в выходные.
Однажды, когда мы остались наедине, свекровь попросила меня сесть ближе:
- Маша, я хочу поблагодарить тебя, - ее голос был слабым, но ясным. - За всё, что ты сделала для меня. И для Димы.
- Я ничего особенного не сделала, - смутилась я.
- Сделала, - она слабо улыбнулась. - Ты любишь моего сына так, как я не смогла. Безусловно, принимая его целиком, а не пытаясь переделать под свои представления о идеальном.
Она протянула мне руку – худую, с проступающими венами:
- Обещай, что будешь беречь его. Он сильный внешне, но внутри... внутри он всё еще тот маленький мальчик, который отчаянно хочет одобрения.
- Обещаю, - я сжала ее руку, чувствуя, как к горлу подступают слезы.
- И еще кое-что, - Ольга Николаевна указала на тумбочку. - В верхнем ящике конверт. Возьми его.
Я достала плотный белый конверт с моим именем, написанным аккуратным почерком свекрови.
- Не открывай сейчас, - попросила она. - Потом, когда меня не станет.
- Что там? - я с тревогой посмотрела на конверт.
- Письмо, - просто ответила она. - И кое-что еще. Мой последний подарок вам обоим.
Через три дня Ольги Николаевны не стало. Она ушла тихо, во сне, держа за руку сына. Я была рядом, видела, как менялось ее лицо, становясь удивительно спокойным и умиротворенным.
Похороны прошли так, как она планировала – без излишней помпезности, но с достоинством. Пришло неожиданно много людей – коллеги, бывшие ученики (она преподавала литературу в университете), соседи, друзья, о существовании которых мы даже не подозревали.
- Она никогда не рассказывала, сколько жизней затронула, - сказал Дима, глядя на море цветов у могилы. - Столько людей, которым она помогла, которых поддержала... А я знал только строгую, требовательную мать.
- Она любила тебя, - я взяла его за руку. - По-своему, но очень сильно.
- Знаю, - он кивнул. - Теперь знаю.
Эпилог: письмо, которое меняет всё
Вечером, когда все соболезнующие разошлись, а Дима наконец уснул, измученный горем и бессонницей предыдущих дней, я достала конверт, который дала мне Ольга Николаевна.
Внутри было письмо и ключ – маленький, возможно, от шкатулки или сейфа.
Дорогая Маша,
Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. Не грусти слишком сильно – я прожила долгую жизнь, хотя и не всегда мудрую.
Я не была хорошей свекровью для тебя. Критиковала, вмешивалась, пыталась контролировать. Думала, что защищаю сына, а на самом деле просто боялась потерять его, остаться одной. Прости меня за это.Эти последние месяцы открыли мне глаза. Я увидела, какая ты на самом деле – сильная, любящая, верная. Именно такую жену я всегда хотела для Димы, но была слишком слепа, чтобы разглядеть тебя за своими предрассудками.
Ключ, который ты нашла в конверте, открывает сейф в моем кабинете, за картиной с морским пейзажем. Там ты найдешь мой дневник – я вела его всю жизнь. И еще кое-что, что, надеюсь, поможет вам с Димой в будущем.Береги его, Маша. И себя тоже. Жизнь слишком коротка для обид и недомолвок – я поняла это слишком поздно.
С любовью и благодарностью,
Ольга
Я вытерла слезы и пошла в кабинет свекрови. Отодвинула картину, открыла небольшой сейф, вмонтированный в стену. Внутри лежали несколько тетрадей в кожаных переплетах – дневники разных лет – и еще один конверт, на этот раз адресованный нам обоим.
В конверте были документы на дачу Ольги Николаевны – уютный домик на берегу озера, где мы с Димой провели несколько счастливых выходных прошлым летом. И короткая записка:
Для вашего будущего ребенка. Надеюсь, он или она полюбит это место так же, как когда-то любил Дима.
Я прижала записку к груди, чувствуя, как по щекам текут слезы. Ольга Николаевна знала то, о чем я сама узнала всего неделю назад и еще не успела сказать Диме из-за всех этих событий – я была беременна.
Утром я показала Диме письмо и документы. Он долго молчал, перечитывая материнские строки, затем поднял на меня глаза:
- Она знала? О ребенке?
- Нет, не думаю, - я покачала головой. - Просто надеялась, что когда-нибудь у нас будут дети.
- И они будут, - он положил руку на мой еще плоский живот. - Уже есть?
Я кивнула, не в силах сдержать улыбку:
- Да. Я узнала перед... перед тем, как твоя мама ушла. Не успела сказать.
Дима обнял меня, и я почувствовала, как его плечи вздрагивают от рыданий – не только от горя по ушедшей матери, но и от радости новой жизни, которая зарождалась внутри меня.
Позже мы сидели на веранде дачи, перелистывая дневники Ольги Николаевны. Это было удивительное путешествие в жизнь женщины, которую мы, оказывается, так мало знали – ее мечты, страхи, радости, разочарования. История любви с отцом Димы, которого она потеряла слишком рано. История борьбы за сына, которого растила одна в непростые времена.
- Знаешь, - задумчиво сказал Дима, закрывая последний дневник, - если у нас будет дочь, давай назовем ее Ольгой.
- А если сын? - спросила я, глядя на закат над озером.
- Тогда Николаем, - он улыбнулся. - В честь ее отца. Она бы это оценила.
Я положила голову ему на плечо, думая о странных поворотах судьбы. О том, как болезнь и смерть иногда становятся началом чего-то нового. О том, как человек, с которым у меня были самые сложные отношения в жизни, в конце пути стал неожиданным союзником и другом.
Иногда самые важные уроки мы получаем от людей, от которых меньше всего этого ожидаем. И иногда нужно дойти до самого края, чтобы увидеть то, что всегда было перед глазами – истинную ценность семьи, любви и прощения.