Сегодня Смоленская крепостная стена – часть огромного культурного наследия страны. Пережившая польскую осаду, наполеоновскую агрессию и немецкую оккупацию, она остается неповторимым фортификационным сооружением, самой большой кирпичной крепостью мира.
Но Смоленская крепость – не только исторический памятник. После Великой Отечественной войны, когда город был практически разрушен, она стала настоящим домом для многих смолян.
О том, как смоляне нашли спасительный кров в Смоленской крепости и как пережили войну, на своем примере рассказала Инна Григорьевна Лаврова, заместитель Председателя Регионального отделения Союза пенсионеров России». Инна Григорьевна – уникальный человек, хранитель исторической памяти, все свое время отдает помощи землякам и с гордостью носит звание «Патриот Смоленщины».
Я – коренная смолянка, из того поколения, которое называют «дети войны». Сразу после войны вся крепостная стена по улице Соболева была занята людьми. На улицу выходила деревянная лестница, входная дверь тоже была сделана из дерева. В крепости я навещала свою одноклассницу. Она с родителями жила в одной из печур, где были сделаны полати из досок – даже кровати не было, – на которых что-то постилали. Возле единственного окна стоял столик, за которым можно было делать уроки. Света не было, вместо него – патрон от снаряда. Он был как капсула, внутри которого находился фитиль. Туда наливали керосин, вот так и светило.
Когда началась война, мне был всего один годик. Я родилась 19 июня 1940 года, а война началась 22 июня 1941 года. В этот день моя мама собрала всех своих родственников (они родом из Боровой), чтобы отметить мой день рождения. И вдруг соседка кричит из-за штакетника: «Дуся! Молотов выступает! Гитлер напал! Война!» Это было последнее свидание наших родственников друг с другом.
Тут же отца мобилизовали на фронт. Мой отец – участник трех войн: польской, финской и Великой Отечественной. Танкист, награды имел.... Он здесь, в «Бессмертном полку...»
Мама вместе со мной и моей сестричкой, которая старше меня на 3,5 года, эвакуировалась. И вот мы едем в эшелоне туда, где нет войны. На остановке кто-то дал примус, и мама стала варить для нас манную кашу. А я уже была активной девочкой и постоянно крутилась вокруг мамы, потому что есть хотела. И вдруг наш поезд резко затормозил, дернулся, и вся эта горячая каша вывалилась мне на ножку, на чулочек. Мама так и сняла чулок вместе с моей с кожей. Я кричала день и ночь. И те люди, которые ехали с нами в эшелоне, ни разу не возмутились и не сказали грубо: «Заткни ты ей рот! Дай поспать!» Никогда.
На первой же остановке мама выскочила в медпункт, чтобы мне оказали помощь. Я все время думаю и не могу понять тех матерей, которые отказывались от своих детей, бросали их. И моя мама могла бы меня бросить под кустом, сказать, что умерла, но она не стала этого делать. Благодаря ей, мы с сестрой выжили.
Мы попали в Саратовскую область, в село Черкасское. Нас, эвакуированных, выгрузили из вагона, и военный стал распределять людей по хатам. Всех разобрали, а нас никто не берет. Галя, моя сестренка, держится за мамин карман, а я на руках у мамы все время плачу. Всех разобрали, а нас не берут. Пока этот, который распределял, не выхватил наган и не выругался: «Ее муж воюет, чтобы победа была за нами, а вы временно на постой не можете взять его семью?!»
И нас поселили в дом, где жили дед и бабка. Дед был слеповат, поэтому его на фронт не забрали, а бабка за ним ухаживала. Нас насильно к ним подселили. У нас ничего не было – ни еды, ни одежды. Мама только пуховое одеяло взяла с собой. А я все время есть хочу. Заглянула в комнату, где хозяева и вижу: дед сидит, а перед ним кастрюля с отварной картошка в мундире. Он ее чистит и кладет в посуду. Мама рассказывала: «Ты подбежишь к нему и просишь: “Дедушка, дай картошенку”. Он всунет тебе картошенку, а ты ее проглатывала, не успев до двери добежать, и снова рвалась к нему. Два раза он так давал тебе картошку, а потом как заорет: “Шайтан возьми эти выковыревенных!” (ред. – эвакуированных)».
Потом мамочка устроилась на работу на метеостанцию. Нам дали какой-то заброшенный барак, меня с сестренкой взяли в детский сад. А потом маму нашла ее родная сестра, тетя Ксения. Она приехала к нам вместе со своей дочерью Люсенькой, нашей двоюродной сестрой. И мы стали жить в бараке все вместе.
С вышки метеостанции, где работала мама, просматривалась дорожка, по которой мы ходили в детский сад. Дома было нечего есть, поэтому нужно было успеть в сад к завтраку. Мама за нами наблюдала с вышки, пока мы шли в детский сад. А мы по дороге то букашку рассматриваем, то цветочек. До тех пор, пока за нами не выскакивали наши нянечки. Брали нас под белы рученьки и вели в сад к завтраку. Аппетит у меня – видно, Богу нужно было, чтобы эта девочка выжила, – был прекрасный! Я съем то, что мне дадут, а потом еще и то, что другие не доели. Нянечки это заметили и стали давать мне добавку.
Пришла зима, а с поля вовремя не собрали просо. И все эвакуированные бросились это просо собирать, сушить и использовать в пищу. Вдруг стали умирать целые семьи. Оказалось, что просо было заражено каким-то грибком. Приехала разбираться комиссия. А ведь наша мама тоже собирала это просто. Ей стали задавать вопросы, и мама объяснила, что кашу она сдабривала бараньим жиром, и это спасло нам жизнь.
А потом нас нашел отец. Он узнал, куда нас эвакуировали. Представляете, идет война, страшные бои, а все равно можно было найти свою семью. И он, мой папа, гвардии старший лейтенант, весь в мазуте, приезжает к нам с фронта на теплушке со своими сослуживцами. Друзья, зная, что он едет к семье, отдали ему свои пайки. Мне к этому времени уже исполнилось три года. Я как увидела его, сразу под кровать шмыгнула. Отец угощает сестричек Люсеньку и Галю и меня зовет: «Инночка, иди сюда, смотри, какие гостинцы». Я все-таки вылезла из-под кровати. Отец дает мне попробовать сахар, а я говорю: «Ой, солька сладкая». Вы представляете, я даже не знала, что это такое.
А потом он уехал. Как только мы узнали, что Смоленск освобожден, вернулись в наш город. Но мы даже не знали, сохранилось ли наше жилье. Мы жили на улице Соболева, Загорный переулок. У нас была хатка, которую выделил ЖЭК. Когда мы вернулись, увидели, что наш дом занят какой-то женщиной, которая оставалась в Смоленске в период оккупации, и ее сожителем. Мы приехали, а они нас не пускают. На дворе сентябрь, холодно. Мама стала стучаться, но мужчина ее так толкнул, что мама руку повредила.
Отец, зная, что Смоленск освобожден (хотя бои еще шли вокруг город), приехал вместе со своим адъютантом – монголом Васей. И вот он приезжает в наш дом и видит, что мы, как щенки у порога. «Дуся, что случилось?» – спрашивает он у мамы. Она объяснила ситуацию. Отец стал стучать в дверь, но ему никто не открыл. Тогда его адъютант Вася выбил дверь ногой. Отец выхватил пистолет, а мама повисла на его руке: «Гриша, не трогай их, я тебя умоляю!»
И тогда отец сказал: «Вокруг Смоленска идут бои, я иду на фронт. Если я приеду и мои дети будут стоять у двери, мне терять нечего».
Когда папа вернулся, он обратился к начальнику политотдела полковнику Дробану. Тот написал в наш обком партии, где тут же вынесли резолюцию (у меня до сих пор хранится эта папиросная бумага): «Заселить гвардии старшего лейтенанта Лаврова Григория Дмитриевича на ранее занимаемую жилплощадь». Так что вы думаете? Эта тетя Женя, которая заняла наш дом, перевезла всех своих родственников с деревень. В результате нам осталась только спальня в 12 квадратных метров. Отец пожалел всех этих родственников, не стал выгонять. Так мы и жили всей семьей в этой комнатушке. Мы с сестрой Галей спали до 20 лет на одной кровати «вальтом».
Что еще я вспоминаю о военных и послевоенных годах и нашей крепости? Семья моей подруги занимала печуру на втором ярусе. Вообще я не помню, чтобы кто-то жил внизу, в основном размещались на верхних ярусах.
И когда закончилась война, первым указом было дано распоряжение предоставить жилье людям, которые живут в крепостной стене. И начали давать коммуналки. Люди радовались.