В дневнике художника Константина Сомова сохранилась запись 1934 года:
«Хотелось бы мне стать еще Энгром — как это не смешно в моем возрасте. Если не Энгром, то хотя бы его маленьким пальцем на ноге».
Константин Cомов был уникальным портретистом, который умел не только передать совершенное внешнее сходство, но и раскрыть неожиданные черты характера своих моделей.
Считается, что высшая точка искусства Сомова — это знаменитая «Дама в голубом», хранящаяся в Государственной Третьяковской галерее в Москве. С этим можно соглашаться или нет, но то, что это произведение стоит особняком от всех других произведений художника, — общепризнанный факт. Эту картину очень любил Валентин Серов, который на стыке XIX и XX веков был членом Совета Третьяковской галереи по приобретению новых произведений искусства. Именно он настоял на покупке картины, считавшейся «неформатным» произведением для музея, основой коллекции которого было реалистичное творчество художников-передвижников.
На картине изображена красивая женщина, чье лицо и пронзительные глаза выражают задумчивость и тоску. Наряд героини и пейзаж, окружающий её, соответствуют моде XVIII столетия, что вызывает резонанс в восприятии картины, делает ее притягательной и запоминающейся для зрителя.
Моделью для этого произведения послужила Елизавета Мартынова, талантливая художница, одна из первых женщин, которой было позволено обучаться в Академии художеств. Ее красота, интеллигентность и обаяние покорили художника. Современники вспоминали о девушке как о веселом и жизнерадостном человеке, поражаясь тому, как удалось Константину Андреевичу изменить ее привычный образ. Маргарита Ямщикова, подруга Елизаветы Мартыновой, писала:
«Что сделал художник с этим лицом, с этими когда-то сияющими глазами? Как сумел вытащить на свет глубоко запрятанную боль и печаль, горечь неудовлетворенности? Как сумел передать это нежное и вместе с тем болезненное выражение губ и глаз?»
Вероятнее всего, художник знал о болезни девушки, которой не было суждено раскрыть свой талант. Елизавета Мартынова скончалось от чахотки в 1904 году, то есть через четыре года после завершения художником «Дамы в голубом».
Интересный факт: Мартынова была резко против того, чтобы ее портрет попал в Третьяковскую галерею. В своем письме Сомову она писала:
«Может быть, Вы будете удивлены, Константин Андреевич, получив это письмо, и тотчас приедете ко мне, станете меня с улыбкой и некоторой иронией убеждать смотреть на вещи иначе, но это мне все равно… Сегодня ночью я проснулась и не спала от одной назойливой и мучительной мысли: “Вы не должны и не имеете права продать мой портрет”. Я позировала Вам для Вас, для чистого искусства, а не для того, чтобы Вы получили за мою грусть в глазах, за мою душу и страдания деньги…Я не хочу этого! Оставьте портрет у себя, сожгите его, если Вам так жаль отдать его мне, подарите его даром в галерею…»
Однако на Сомова эти слова не произвели должного впечатления: картина была продана в Третьяковскую галерею за существенно меньшую сумму, чем за нее были готовы предложить частные покупатели. Когда Елизаветы Мартыновой не стало, художник долго переживал её утрату.
Жанр картины можно охарактеризовать как «ретроспективный портрет». Стилизация под старину была популярным приемом на рубеже XIX–XX веков, но особенность «Дамы в голубом» не столько в стилизации, сколько в лирично-романтическом настроении, воплощении образа несбыточной мечты о навсегда ушедшем прошлом. Об этом говорят и фантастический пейзаж, и герои на заднем плане, и главное, наполненные глубокой грустью глаза героини. Именно в этом заключается основное отличие этой работы от портретов, созданных в XVIII столетии, акцент в которых делался на жизнелюбии и даже некоторой легкомысленности моделей, обходя стороной психологическую составляющую личности.
Из заимствованных элементов стилизации под Галантный век можно выделить следующие излюбленные приемы художников XVIII столетия: книгу в руках дамы — так создается эффект, будто мы «отвлекли» ее от чтения и личных раздумий; листву деревьев на заднем фоне, напоминающих театральную ширму; музицирующую пару на скамейке справа, создающих романтическую атмосферу.
Но все эти «галантные приемы» Сомов трактует по-своему, добавляя в образ условный жест левой рукой, символизирующий страдание девушки, одновременно усиливающий ее красоту и беззащитность; и тревожное закатное небо, которое будто отчуждает окружающий мир от героини. В правой части картины — автопортрет художника, «входящего» в созданный им прекрасной мир «Дамы в голубом», — в мир девушки, которой было суждено стать не только воплощением загадочности, но и (как считают многие искусствоведы) образом дамы Серебряного века в целом.К
Для наших современников именно этот портрет Александра Блока является хрестоматийным. Однако мало кто знает, что, когда работа над картиной была окончена, произошел настоящий скандал. Александр Блок — кумир целого поколения — казался на портрете вялым и мрачным. В газетах писали нелестные отзывы о произведении, отмечая его «дешевую упадочную стилизацию», «истерическую впадину под глазом», «красные, как у вампира, губы», а Иван Бунин отметил «классическое мертвое лицо». Сам писатель выразился по поводу портрета следующим образом:
«Портрет Сомова мне не нравится. Сомов в этом портрете отметил такие мои черты, которые мне самому не нравятся».
Существует легенда, что, перед тем как приступить к этой работе, Сомов водил Блока по самым мрачным притонам и забегаловкам, чтобы рассмотреть в писателе его «внутренних демонов». В любом случае слова самого поэта стали ценным доказательством того, что Сомову удалось запечатлеть сложную психологическую структуру личности Александра Блока, а не только поверхностный образ.
Сложно представить, что этот непревзойденный по технике исполнения, утонченный и выразительный портрет Евфимии Носовой вызвал в душе художника настоящие творческие терзания. Картина была написана на заказ, и первая встреча модели и художника произошла в январе 1910 года. Сомов писал своей сестре Анне:
«Днем к нам на файфоклок приезжала и другая моя модель Носова, оказавшаяся очень и очень интересной для живописи. Блондинка, худощавая, с бледным лицом, гордым и очень нарядная, хорошего вкуса при этом».
Тут стоит заметить, что к тому времени Сомов уже был состоявшимся и известным художником, востребованным портретистом. Но все эти нюансы не только не смягчили его собственную самокритичность, но, вероятно, даже усиливали ее. После нескольких дней работы над портретом Сомов пишет:
«Я уже конечно в муках, почти уверен, что провалюсь со своей работой — что знал прежде, тому разучился, а новых уменья и знания не приобрел! Даже проклинаю себя, зачем меня понесло в Москву!
Писать портрет в таком масштабе прямо, я вижу, не по моим силам. Здесь же все в меня верят и предлагают еще заказы. Моя вторая модель (Носова) гораздо интереснее первой — у нее очень особенное лицо. Сидит она в белом атласном платье, украшенном черным кружевом и кораллами, оно от Ламановой, на шее 4 жемчужных нитки, прическа умопомрачительная…
И я в первый раз вчера взял краски, набросал такую рожу, так неверно и так гадко, что хотелось ей сейчас же признаться в своей немощи и ретироваться навсегда… Поэтому и в нерабочие часы я хожу с червем под сердцем и тоскую…»
Такое поведение художника по отношению к своим работам было обычным делом, лишь к концу жизни он немного смягчился в оценке своих произведений. Однако критика встретила портрет восторженно: историк искусства и коллекционер Павел Эттингер говорил, что портрет Евфимии Носовой «восхищает своей бесконечно тонкой живописью».
Отец художника — Андрей Иванович Сомов — говорил:
«Портретистом он мог быть хорошим, а занимался какими-то глупостями».
Подобная критика со стороны отца является скорее сожалением об упущенных возможностях: Константин Сомов действительно был превосходным портретистом, но жанр этот не любил, порой тяготился заказами, хотя именно он во многом и принес ему известность и материальное благополучие.
По иронии судьбы свой талант в этом жанре Константин Сомов особенно ярко демонстрирует в портрете отца — хранителе Эрмитажа и большом ценителе живописи, в коллекции которого были работы Павла Федотова и Карла Брюллова.
Другой пример таланта Сомова в этом жанре — «Портрет С.В. Рахманинова». Живописец написал его вскоре после знакомства с композитором в США (в 1925 году), где принимал участие в выставке русских художников. Что интересно, это не просто картина, а официальный «рекламный портрет» Рахманинова для компании — производителя фортепиано Steinway. Отличительная черта данной работы — живые глаза и пронзительный взгляд Сергея Васильевича, а также ритмичность световых бликов, словно придающая этому произведению звучание.
Автопортреты
Конец XIX — начало XX века — период расцвета автопортретного жанра. В эпоху индивидуализма художникам свойственно уходить вглубь себя, заниматься самопознанием. В своих автопортретах Сомов не ищет оригинальных композиционных решений. Основные различия автопортретов — в выражении глаз.
Из серии автопортретов можно выделить акварельный портрет 1898 года. Молодой художник предстает лежащим на диване, обрезанное изображение создает впечатление неустойчивости и эмоциональной подвижности. Ничего из окружающей обстановки не выдает в нем художника. Лицо молодого человека сосредоточенно и будто бы не по годам серьезно (Сомов довольно долго отличался моложавостью, друзья часто называли его «вечным юношей»).
Другие автопортреты живописца объединяют простая композиция и сосредоточенность на лице, которое проработано детально в отличие от намеченной условно фигуры. Художник всегда прекрасно одет и причесан. Как метко заметил искусствовед Степан Яремич: «Для Сомова не безразлично, какое вино, какие духи, и в одежде он так же разборчив, как и во всем остальном». Пристальное внимание к себе, наблюдательность и тщательное изучение всех изменений (особенно во взгляде и внешнем облике) позволяли художнику год за годом создавать «живой», фотографичный образ самого себя.
Для более глубокого погружения в творческий путь Сомова, подписывайтесь на мой Телеграмм-канал!