«В последний день в поезде я подошёл рано утром к окну в коридоре вагона и увидел жёлтую, выжженную степь Араратской долины, зелёную полосу вдоль невидимого Аракса, необычайной, не нашей голубизны небо и в нём — висящий белый с розовым краем конус Арарата. Низ его, покрытый растительностью, синий из-за атмосферной дымки, полностью сливался с фоном неба — даже лёгкого очертания видно не было; великая гора парила в пространстве. Я стоял ошеломлённый. Это была любовь с первого взгляда и навеки. Кроме Норвегии, я никогда не любил так, как Армению, ни одной чужой страны, а видеть их мне потом довелось много», — писал учёный Игорь Дьяконов в своих воспоминаниях.
Игорь Михайлович Дьяконов (1915-1999) — лингвист, историк, специалист по шумерскому языку, древним письменностям и истории Древнего Востока.
Родившись в Петрограде, Дьяконов с ранних лет проявил интерес к истории и языкам. Его научная карьера началась в Эрмитаже, где он работал в Отделе Древнего Востока. Уже в молодые годы Дьяконов участвовал в археологических экспедициях, в том числе в Армению, где проводились раскопки урартского городища Кармир-блур. Этот опыт, описанный им в ярких и живых воспоминаниях, сыграл важную роль в формировании его научных интересов. Дьяконов получил степень доктора исторических наук в 1960 году. Его глубокие знания древних языков, в частности шумерского, позволили ему расшифровать и интерпретировать множество клинописных текстов, проливая свет на историю и культуру древних цивилизаций.
Одной из самых известных и, пожалуй, самых спорных работ Дьяконова стала его книга «Происхождение армянского народа» (1968). В ней учёный, основываясь на данных сравнительной лингвистики и исторических источниках, представил свою миграционно-смешанную гипотезу этногенеза армян. Согласно Дьяконову, протоармяне, индоевропейское племя, мигрировали на Армянское нагорье с запада, где они смешались с местным населением, включая хурритов и урартов. В результате этого смешения возник армянский этнос, сохранив основу индоевропейского языка, но заимствовав значительную часть лексики у хуррито-урартских языков. Дьяконов предполагал, что протоармяне могли быть родственны племенам мушков.
Теория Дьяконова вызвала бурную реакцию в научном сообществе, особенно в Армении. Многие армянские историки отвергли гипотезу Дьяконова, настаивая на автохтонном происхождении армян и связывая их с древним государством Хайаса, существовавшим на Армянском нагорье во II тысячелетии до н. э. Критика теории Дьяконова исходила и от других учёных. Лингвист Вячеслав Иванов, автор альтернативной гипотезы индоевропейского праязыка (совместно с Т. Гамкрелидзе), считал выводы Дьяконова относительно родственных связей армянского языка ошибочными. Современные исследования также подвергают сомнению близость греческого и фригийского к фракийскому и армянскому, которую предполагал Дьяконов.
Несмотря на критику и споры, работа Игоря Михайловича Дьяконова внесла значительный вклад в изучение истории и языков Древнего Востока, включая проблему происхождения армянского народа. Важно помнить, что научный поиск — это процесс, допускающий разные интерпретации и подверженный пересмотру. Дьяконов, как и любой учёный, имел право на собственные выводы, даже если они не совпадали с устоявшимися представлениями.
Отвлекаясь от сложных научных дискуссий, обратимся к живым и непосредственным воспоминаниям Дьяконова о его работе в Армении. В них отражается не только научный интерес молодого исследователя, но и его восхищение красотой армянской природы, величественностью Арарата, а также бытом и культурой местного населения. Эти воспоминания — ценный источник сведений о реалиях археологических раскопок того времени, о трудностях и радостях полевой работы, о взаимоотношениях внутри экспедиции. В них встречаются имена видных учёных, таких как Борис Пиотровский, что добавляет документальной ценности этим записям.
Воспоминания Дьяконова о раскопках на Кармир-блуре позволяют погрузиться в атмосферу научного поиска, увидеть изнутри процесс археологических открытий. Они дополняют сухие научные трактаты живыми деталями, делая историю более осязаемой и близкой. Читатель становится свидетелем того, как из-под слоя земли постепенно проступают контуры древних строений, как находятся артефакты, которые помогают реконструировать прошлое.
И.М. Дьяконов. Книга воспоминаний / Часть первая. Детство и юность / Глава 11 (с. 465-472):
«А на сентябрь 1939 года Эрмитаж запланировал археологическую экспедицию в Армению для раскопок урартского городища, и в этой экспедиции должен был участвовать и я.
Б.Б. Пиотровский в течение многих лет, до 1937 года, в сопровождении А.А. Аджяна и Л.Т. Гюзальяна, обходил Армению и регистрировал её городища в поисках урартских. Наконец, он остановился совсем близко от Еревана, на большом, очень сохранном городище Кармир-блур, на склонах которого одним геологом был найден обломок клинописной надписи. Была договорённость начать здесь совместную археологическую экспедицию: один отряд от Эрмитажа во главе с Б.Б. Пиотровским (научные сотрудники Е.А. Байбуртян, недавно раскопавший интересное городище Шенгавит, и И.М. Дьяконов, которого взяли в расчёте на находку урартских надписей), другой отряд, чисто армянский, от Музея Армении, во главе с Каро Кафадаряном.
Урартская клинопись (в надписях по камню) чрезвычайно сходна с ассирийской, и поэтому читается очень легко. Но урартский язык не имеет ничего общего ни с семитскими (включая аккадский), ни с индоевропейскими — вероятна его связь с кавказскими языками. В ожидании находок надписей я решил изучить урартский язык. Считалось, что его знают три человека за рубежом (И. Фридрих, А. Гетце и М. де Церетели) и два человека в СССР (академик И.И. Мещанинов и Б.Б. Пиотровский). Иван Иванович был недоступен, и я обратился к Борису Борисовичу. Он сказал, что тут нечего учить: эргативный падеж (падеж действующего лица) кончается на -tue, абсолютный — без окончания или на -ni, первое лицо переходного глагола кончается на -уби, непереходного — на -ади, третье лицо переходного — на -уни, непереходного — на -аби. После этого он выдал мне шуточное удостоверение об успешном окончании полного курса урартского языка и посоветовал прочесть не толстую книгу И И. Мещанинова «Язык ванских надписей, часть II», а тоненькую немецкую книжечку И. Фридриха.
На самом деле грамматика урартского языка замысловатая и трудная, но это я познал уже сам, разбираясь в надписях, когда составил полную картотеку всех встречающихся грамматических форм, и не доверял ничему написанному по урартской грамматике до меня. Но это было много позже.
В этом году Борис Борисович успел уехать в экспедицию до того, как я вернулся из отпуска, и я сразу же, едва заявившись в Эрмитаже и в Университете, отправился догонять его в Ереване. В последний день в поезде я подошёл рано утром к окну в коридоре вагона и увидел жёлтую, выжженную степь Араратской долины, зелёную полосу вдоль невидимого Аракса, необычайной, не нашей голубизны небо и в нём — висящий белый с розовым краем конус Арарата. Низ его, покрытый растительностью, синий из-за атмосферной дымки, полностью сливался с фоном неба — даже лёгкого очертания видно не было; великая гора парила в пространстве.
Я стоял ошеломлённый. Это была любовь с первого взгляда и навеки. Кроме Норвегии, я никогда не любил так, как Армению, ни одной чужой страны, а видеть их мне потом довелось много.
В Ереване поезд остановился почему-то не у перрона, а на путях; я спрыгнул с высокой лесенки-подножки вместе с чемоданом — и растянул связку на ноге. Еле добрался до заказанного мне места в номере Бориса Борисовича (гостиница «Интурист», теперь — «Ереван») — и три дня не мог выезжать на раскоп. <…>
Город тогда посмотреть мне не удалось — Борис Борисович был требовательный начальник. В половине шестого утра он вставал и надевал мне на нос очки, отчего я просыпался. Затем мы быстро одевались, умывались, что-то наскоро ели и выезжали на раскоп. С раскопа мы возвращались вечером смертельно усталые, и бродить по городу не хотелось, да и в городе не так легко было объясняться — по-русски тут не говорили, — но иногда Б.Б. водил меня в гости к архитектору Н.М. Токарскому. Помню с тех времён прямую, мощённую брусчаткой улицу Абовяна, зелень деревьев, двух-трёхэтажные каменные дома с решётками-сетками на окнах первых этажей; улица поднималась к строившемуся зданию Оперы; по сторонам от неё ещё сохранились кое-где восточные кварталы, с узкими улочками между глинобитных грязно-белых домов; трамвай провозил нас через ворота ещё не снесённой, тоже сырцовой, городской стены. Помню великолепную скульптуру Давида Сасунского на скакуне.
Ехали мы на раскопки почти до самого места на трамвае. Жара даже утром стояла невыносимая, а к вечеру пассажиры по большей части вообще не входили в «салон» трамвая, а ехали большими гирляндами на «колбасе», на подножках, а главное — снаружи, прицепившись за полностью открытые окна. Никто, конечно, не платил, кондукторши (русские) бранились — бесполезно. Мы с Б. Б., однако, ездили всё же внутри трамвая. <…>
От конечной остановки трамвая нужно было идти по жаре пешком. Рядом с городищем лежала маленькая азербайджанская деревня, с домиками из сырцового кирпича и почти слепыми стенами; её кладбище (необработанные грубые вертикально поставленные камни без надписей) находилось на склоне Кармир-блурского холма. От городища деревню отделяла тенистая рощица фруктовых деревьев, где бежала чистая вода для её орошения, и было видно, как от воды всё дивно зеленеет, а отойди на шаг — растрескавшаяся серая сухая, бесплодная земля, лишь кое-где колючки или полынь.
За рощицей простиралась большая плоскость городища — сухая земля, мало покрытая даже полынью, забросанная камнями. Справа возвышался собственно холм Кармир-блур — отчётливый, явно скрывающий под собой большое здание. На его правой вершине высилась разрушенная средневековая церковка.
В центре плоской части городища уже велись работы под руководством Е.А. Байбуртяна и Каро Кафадаряна. Был вскрыт фундамент дома; от стен не сохранилось ни следа, и утвари никакой найдено не было — только бесформенные обломки черепков. Накрапывал лёгкий дождичек из набежавшей тучки; но скоро прошёл.
Так как у меня не было пока никакого определённого дела, Борис Борисович позвал меня подняться с ним на главное городище. Под ногами, окаймляя городище, быстро бежала по каменьям неширокая Занга; за ней опять виднелся низкий скальный обрыв и затем степь…»
Продолжение во второй части материала.
«В небе опять висел белый Арарат, а в противоположном краю неба — менее эффектный многоголовый белый Арагац, синим абрисом снизу касаясь горизонта. И эта сухая, с горьким незабываемым полынным запахом серо-жёлтая степь, чуть на шаг отойдёшь от воды, и эта яркая зелень, где есть вода, и это глубокое синее небо, и эти величественные древние шапки гор, так же глядевшие на колесницы урартских царей, как теперь они смотрят на нас, говорили о том, что современность, Европа, Россия остались где-то далеко. Я пришёл, наконец, на мечтавшийся мне Древний Восток», — писал учёный Игорь Михайлович Дьяконов в своих воспоминаниях о раскопках на Кармир-блуре в 1939 году.
Игорь Дьяконов в Армении: воспоминания о раскопках на Кармир-блуре. Часть I
И.М. Дьяконов. Книга воспоминаний / Часть первая. Детство и юность / Глава 11 (продолжение):
Мы стояли наверху городища, и Борис Борисович показал мне, где за рекой, вдоль неё, проходит канал, проложенный, вероятно, ещё урартами.
Я взглянул под ноги и обратил внимание, что на сухой земле холма видны чуть более тёмные длинные прямоугольные пятна; они как будто окружали большие светлые прямоугольники. Я обратил на них внимание Бориса Борисовича и сказал:
— Это похоже на план здания.
Так оно и было: середины комнат строения, скрывавшегося под холмом, заполнял завал от обрушившихся стен из сырцового кирпича, а части самих стен стояли и задерживали влагу, успевшую с относительно более рыхлых завалов испариться под жарким солнцем. Так это вскоре объяснил мне Борис Борисович, а сейчас он молча взял камушек и стал оконтуривать чуть влажные тени на земле; и я тоже, чуть поодаль от него. Оба мы зарисовали получавшийся план.
Через полчаса мы сверили, что у нас получилось: наши планы, охватывавшие шесть-восемь продолговатых комнат с толстыми стенами, совпали; только у меня в части холма ближе к реке получился ещё причудливый план каких-то мелких помещений. Борис Борисович сказал, что таких помещений не может быть и что я вижу больше, чем можно углядеть на самом деле. Однако же почти через тридцать лет и эти помещения нашлись.
Спустившись на плоскость, Борис Борисович немедленно прекратил работу над фундаментами городских домов: под холмом, во всяком случае, скрывались хоть, может быть, и небольшие, но настоящие стены; именно здесь был найден и фрагмент надписи. Холм был разделён между двумя экспедициями: более высокая часть, дальше от древнего города, вокруг руин церковки, была отдана Каро Кафадаряну и его бригаде; более низкую, в сторону древнего города — именно там, где мы обнаружили теневой план, — Борис Борисович взял себе и своей бригаде, включавшей Байбуртяна и меня.
Борис Борисович поставил нас обоих у крайнего от склона холма теневого прямоугольника: Байбуртяна извне его, меня — внутри; сам он с рабочими копал следующий прямоугольник. Рабочие у нас были частью армяне — они работали, кроме одного большого мальчика, не знавшего ни слова по-русски, невнимательно, обрез получался осыпающийся; отчасти же они были кубанские казаки, бежавшие в Армению от голода 1932 года; эти работали споро, чисто, никогда не зарезали сырцового кирпича стены, которую мы старались обнажить. По понятным причинам армяне работали у Каро, на вершине, где он рыл громадный и археологически довольно непонятный котлован, и отчасти у Байбуртяна; у меня, самого неопытного, работали казаки.
Мы старались углубиться сразу по всей площади раскапываемой комнаты, в отличие от Каро, который пытался сразу углубиться как можно более в одной точке — с риском нарушить возможные культурные слои. Я то и дело распрямлялся, оглядываясь на волшебное зрелище, окружавшее нас: белый конус Арарата, белые зубцы Арагаца, зелёные полоски вдоль реки и внизу, за кладбищем, и серо-жёлтая, жёлтая, дышащая полынным духом сухая полупустыня кругом. Тёмно-голубое небо жгло нестерпимо, то и дело кто-нибудь из рабочих сбегал вниз к роще и ручью с кувшином за водой. Джур чка? («воды нет?») — были первые выученные мной армянские слова.
Зато как рады мы были обеденному перерыву, когда мы спускались в тенистую рощу, на мягкую травку под сенью абрикосовых деревьев, где уже жарился шашлык для всех и лежали груды винограда и тонкие листы лаваша.
В раскопе сырцовая внутренняя стенка обнаружилась легко; завал осыпался сам от близкого к стене удара лопатой, и почти не приходилось прибегать к щётке. Поэтому задача моя была несложной: я сидел во всё углублявшейся яме с совком и щёткой, следя, чтобы рабочий не «зарезал» стенку (как это происходит, я наблюдал на чьём-то чужом раскопе — кажется, у Каро: вещество завала и вещество стены — одно и то же, необожжённая спрессовавшаяся серо-жёлтая глина, поэтому нет ничего легче, чем копнуть стену, — но тогда на обрезе ясно выявляются швы между сырцовыми кирпичами). Кроме того, я должен был перебирать отвалившуюся сухую глину в поисках возможных мелких находок. Ведь предсказать глубину раскопа было невозможно: на лучших городищах Месопотамии высота сохранившихся стен редко превышала полтора-два метра, на нашем нижнем городище сырцовых стен и вовсе не сохранилось. Все ждали пола. Но раскоп углублялся всё более, открывавшиеся стены росли всё выше, а находок не было. Наконец я нащупал пол на глубине четырёх метров. Пол был пуст. Борис Борисович велел мне закончить расчистку комнаты и перейти к Байбуртяну, к внешней стене, где положение казалось более интересным.
Байбуртян работал у стены, не только внешней по отношению к «моей» комнате, но, очевидно, вообще у внешней стены огромного здания — или зданий, — что скрывал холм Кармир-блур. Своё название — по-армянски «Красный холм» — он приобрел от красного цвета осыпи над речным обрывом — явного следа сильного пожара, обжегшего в этом месте сырцовые стены. Но с нашей стороны следы пожара мы нашли не сразу.
На раскопе Байбуртяна ниже рядов кирпича сырца обнаружился высокий цоколь, сложенный из дикого камня, сцементированного глиной. Скоро мы здесь работали все трое: слева Б. Б., подошедший в конце концов к боковому входу из города в цитадель, которую мы раскапывали (он же проследил следы каменного фундамента стены вокруг почти всего городища); в середине работал Е.А.; справа я. На стыке участков Б.Б. и Е.А. в обмазке цоколя стены обнаружился наконечник впившейся здесь скифской стрелы. Б.Б. очень обрадовался этой находке: наряду с Урарту, он занимался и скифами, и связи их с урартами были для него особенно важны. Эта стрелка и ещё некоторые находки убедили его в том, что именно скифы взяли Кармир-блур и разрушили Урарту; это осталось его твёрдым убеждением. Я был не так уверен в этом: ведь Геродот рассказывает, что у скифов стрелковому делу учились мидяне и персы, и по данным как Геродота, так и Библии, да и по ассирийским, выходило, что скорее это мидяне разрушили Урарту.
Несколько ниже почти одновременно Байбуртян и я обнаружили вдоль внешней стены слой обгоревших веток или хвороста. Аккуратно сняв его, мы начали наконец находить мелкие вещи, неразрушенную посуду.
Был как раз день выдачи зарплаты рабочим, и Борис Борисович уехал с раскопа в город за деньгами. Мы же, продвигаясь с Байбуртяном навстречу друг другу, обнаружили небольшой очаг со сложенными около него обугленными дровами; нам стало ясно, что вокруг внешней стены здания внутри крепостной ограды — очевидно, во время осады — сооружались временные жилища, крытые хворостом: может быть, жилища горожан? Может быть, город уже был взят врагами, а крепость ещё держалась? Стрелка, вонзившаяся в стену, была выстрелена со стороны города, а не извне его. Эти догадки, которые все мы разделяли, подтвердились в следующую кампанию, когда за углом той же внешней стены были найдены скелеты убитых, а в одной из внутренних комнат — скелеты лошадей, взбежавших, как думает Б Б., из двора вверх по пандусу и провалившихся через горящий потолок здания.
Этого мы ещё не знали; но зато тут же рядом с очагом мы нашли горшок, точно такой, в каком по русским деревням варят пшённую кашу в русской печи, на три четверти полный зёрнами ячменя — равномерно обуглившимися от жара и от времени, но совершенно целыми; а рядом с горшком из земли вышла большая деревянная ложка — тоже точно такая деревянная разливательная ложка, какие можно видеть в деревнях, да в прежнее время и в городских кухнях: даже с крючковидным кончиком на рукоятке, чтобы вешать на стенку.
Весть об этой находке быстро разнеслась по раскопу; все сбежались; мы с гордостью показывали нашу ложку. И вдруг на наших глазах она начала как бы таять; её края обвалились. Мы скорее закопали эту ложку в сырую землю. Тут над нами на холме появился Борис Борисович.
Он имел обыкновение при виде плохой археологической работы кричать «Рассамы!» — в честь раннего (XIX века) месопотамского археолога-кладоискателя, загубившего немало городищ. Но теперь, узнав про ложку, он ругался гораздо хуже, и тут же уехал в город за бинтом и парафином.
Никто не ждал находки дерева — в раскопках Месопотамии и Хеттского царства дерева никогда не находили, и все считали, что оно может сохраняться только в сухом климате Египта. Мы, конечно, наткнувшись на ложку, должны были немедленно прекратить копку, — но ведь и у Б.Б. не было никаких подручных средств на случай находки деревянных предметов. Ложка хранится теперь в Эрмитаже, но, увы, уже не такая целенькая, какую видели мы.
С раскопа мы разъезжались усталые и в приподнятом настроении. Все разъехались кто куда — мы с Борисом Борисовичем в наш гостиничный номер, к ужину «малой кашей» или в ресторане (всё-таки) и к заслуженному отдыху. Борис Борисович садился за свой экспедиционный дневник. Всё, что находила его экспедиция — стены и вещи, их точное расположение, — Борис Борисович точнейшим образом записывал на месте своим чётким почерком и аккуратно зарисовывал, а потом ещё подводил итоги работы в дневнике. Но иногда он справлялся с этим быстро, и тогда он тащил меня в гости к Николаю Михайловичу Токарскому. Я бы охотнее пошёл к Байбуртяну — он мне нравился своей мягкостью и спокойствием, какой-то внутренней интеллигентностью. Но он меня не звал, и, я знаю, он спешил к жене, которую очень любил.
Байбуртян сравнительно недавно приехал в Ереван из Ростова-на-Дону и рассказывал забавную историю про свою поездку. Жена его очень огорчалась отъезду из знакомого Ростова в незнакомую и фактически совершенно чуждую среду — в Ереван, и плакала в вагоне; Е.А. обнял её и пытался её утешить. Увидев эту картину, проходивший мимо проводник-грузин крикнул ему:
— Нэ смэешь! Нахал!
Токарский был полуархитектор, полуархеолог, занимался историей закавказской средневековой архитектуры и несредне пил. Этим мы и занимались по приходе к нему на квартиру. Токарский жаловался Борису Борисовичу на то, как несправедливо поступают с ним армяне, всячески оттесняя его; назывались знакомые им обоим имена и обстоятельства, а я скучал и без конца ставил на патефон пластинку:
Вдоль по улице метелица метёт,
За-а-а метелицей мой миленький идёт:
— Ты постой, постой, красавица моя,
Дай мне наглядеться, радость, на тебя…
В октябре мы вернулись в Ленинград».
Именно через призму личного опыта, описанного в воспоминаниях, можно лучше понять позицию Игоря Дьяконова в научных спорах. Его глубокий интерес к истории и культуре Армении, непосредственное знакомство с местностью и людьми — все это формировало его взгляды и интерпретации. И даже если его теория этногенеза армян не нашла широкого признания и считается ошибочной, она остается важным этапом в развитии арменоведения, стимулируя дальнейшие исследования и дискуссии.
P.S.: Игорь Дьяконов писал не только и не столько стихи, сколько стихотворные воспоминания. Эти строки были написаны им во время раскопок в Кармир-блуре в 1939 году.
Гончарный круг
Круг вертится, время шутит, —
На круженье положись —
Как захочешь, он закрутит
Нашу глиняную жизнь.
Круга ход всегда единый —
Он не может не крутить —
Быть горшку из кома глины,
Чтобы кашу в нём варить.
Много лет придёт и минет —
Равнодушная рука
Из земли разверсткой вынет
Два разбитых черепка.
Я тебе, когда на деле
Срок для жизни наступил,
Обожжённой той скудели
Два кусочка подарил.
Подожди ещё немного —
Круг шуршит, верна рука,
И совсем не дело бога
Обжигание горшка.
Источники: