— Ты ему не мать! — шипела Ольга в трубку, и Галина Петровна впервые в жизни пожалела, что не научилась материться.
Обычно она находила слова. За тридцать лет в школе она приучила к порядку самых отпетых хулиганов, выводила к доске дрожащих двоечников и ставила их лицом к классу: «Ну-ка, объясни всем, почему твои родители зря платят за тебя налоги!» Её боялись. Уважали. Но сейчас, когда бывшая невестка бросила в лицо: «Он не ваш ребёнок», — язык будто отнялся.
Галина Петровна опустила телефон и посмотрела на фотографию на тумбочке. Артёмка, шесть лет, в кепке с ушами — подарок на день рождения. Он смеялся, обнимая её за шею, а она, скривившись, притворялась, что задыхается: «Ну всё, деда Мазая вызываем, спасать бабку от медвежонка!» Теперь этот медвежонок жил в параллельной вселенной — в тридцати минутах езды на автобусе, за высоким забором чужого расписания, новых правил и материнского «не твоё».
Алексей, её сын, вяло отмахивался: «Мама, не накручивай себя, просто дай ей время остыть». Остыть. Как будто Ольга была чайником, а не женщиной, которая десять лет ела её пироги с капустой, а теперь называла их «совковыми помоями».
Первые месяцы после развода Галина Петровна ещё надеялась. Писала СМС: «Артём, у меня клубника поспела, приезжайте». Ольга отвечала за него: «Занят». Звонила — иногда трубку брал сын, шёпотом: «Она не разрешает». Тогда бабушка начала дежурить у школы.
Однажды увидела его: в новом рюкзаке. Он шёл, задумчиво пиная камешек, и она не выдержала, крикнула: «Тёма!» Он обернулся — и лицо его вспыхнуло, как фонарик в темноте.
— Бабуль!
Он уже бежал к ней, раскинув руки, но тут из-за угла вынырнула Ольга.
«Всё», — поняла Галина Петровна.
Бывшая невестка схватила Артёма за плечо так, что он взвизгнул.
— Я же сказала — она чужой человек.
Мальчик замер. Бабушка видела, как дрожат его ресницы — так же, как у Алексея в детстве, когда он пытался не заплакать после её подзатыльников.
Галина Петровна развернулась и ушла.
На автобусной остановке она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. «Чужая. Чужая. Чужая» — стучало в висках.
Но самое страшное было не это.
Самое страшное — что через секунду после того, как Ольга утащила внука, Галина Петровна вдруг подумала: «А вдруг она права?»
Галина Петровна больше не звонила. Не писала. Но по четвергам, когда у Артёма были дополнительные занятия, она приходила к школе и сидела на лавочке напротив, прячась за раскрытой газетой.
«Как преступница», — думала она, сжимая в кармане пальто мешочек с домашними пирожками. Артём их обожал. Когда-то.
Ольга, конечно, заметила. Однажды, забирая сына, она резко остановилась перед лавочкой и, не глядя, бросила:
— Вам не стыдно? Выглядит как старушечья одержимость.
Галина Петровна не ответила. Она смотрела на внука, который шаркал ногами, уткнувшись в телефон. Он вырос за эти месяцы. Вытянулся. И даже не поднял глаз.
— Артём, — не выдержала она.
Он вздрогнул, но Ольга тут же взяла его за руку и потащила к машине.
— Мам, — вдруг сказал он, — а можно я…
— Нет.
Дверь захлопнулась. Галина Петровна осталась сидеть с пирожками, которые теперь были никому не нужны.
На следующий день раздался звонок. Алексей, взвинченный:
— Мать, ты совсем одурела? Ольга звонила, орала, что ты преследуешь её ребёнка!
— Я просто хочу его видеть, — прошептала она.
— Да ты что, не понимаешь? Она может подать в суд! Ты хочешь, чтобы мне вообще запретили с ним встречаться?
Галина Петровна закрыла глаза.
— Хорошо. Больше не приду.
Но через неделю она снова была у школы.
На этот раз Артём вышел один. Ольга задержалась на родительском собрании. Он шёл, задумчиво жуя булку, и вдруг — будто почувствовал её взгляд — резко поднял голову.
Их глаза встретились.
Бабушка застыла. Внук — тоже.
Потом он медленно, очень медленно, улыбнулся.
И в этот момент из школы вышла Ольга.
— Опять вы пришли!? — крикнула она, хватая Артёма за плечо.
Он рванулся, как пойманный зайчонок, и — уронил булку.
Галина Петровна не выдержала. Она подошла, и протянула пирожки.
— На…
Ольга ударила ей по руке.
Пирожки упали в грязь.
— Отстаньте от моего сына.
Артём ахнул. Его лицо вдруг исказилось:
— Мам, ну почему…
— Молчать! — Ольга схватила его за руку так, что он вскрикнул. — Она тебе никто!
Галина Петровна увидела, как внук покраснел, потом побледнел. И вдруг вырвался:
— Ты врёшь!
Тишина.
Ольга остолбенела. Даже бабушка не ожидала этого.
— Что… что ты сказал? — голос бывшей невестки дрожал.
Артём вдруг разрыдался:
— Она не чужая! Она бабушка! Ты всё время врёшь!
Ольга резко подняла руку — и Галина Петровна бросилась между ними.
— Тронь его — и я тебя придушу, — прошипела она.
Они стояли так секунду. Две.
Потом Ольга фыркнула:
— Типично. Снова ваши угрозы. Вот почему я не хочу, чтобы он вас видел.
Она развернулась и потащила Артёма за собой взяв его за руку.
Мальчик обернулся. Его губы дрожали.
— Прости… — прошептал он.
Галина Петровна не помнила, как добралась домой.
В ту ночь она впервые за сорок лет напилась.
Прошел год.
Галина Петровна перестала дежурить у школы. Перестала писать сообщения. Даже фотографии Артема убрала с видных мест — оставила только одну, ту самую, где он в смешной кепке с ушами, спрятав её в ящик комода. «Чтобы не мучить себя», — объясняла она сыну, который теперь приходил к ней раз в две недели, угрюмый и замкнутый.
Алексей изменился. Похудел, глаза впали, на висках — седина, которой не было даже в самые тяжелые месяцы развода.
— Ольга выходит замуж, — бросил он однажды за чаем, крутя пустой стакан в руках. — Какой-то бизнесмен. Хочет усыновить Артема.
Галина Петровна замерла.
— Ты… позволишь?
Он резко встал, так что стул грохнулся на пол.
— Нет!
Это был первый раз за последние полтора года, когда она услышала в его голосе что-то кроме усталой покорности.
— Я подал в суд. На право видеться с сыном.
— А Ольга?
— Согласилась. Но… — он замялся, — только со мной. Тебя она по-прежнему не хочет видеть.
Бабушка медленно кивнула.
— Хорошо.
— Мам…
— Хорошо, — повторила она, стиснув зубы.
На следующий день Галина Петровна достала из шкафа старую ученическую тетрадь в синей обложке — ту самую, в которой когда-то проверяла сочинения. Развернула первую страницу и начала писать.
Письмо вышло на три листа. Она не просила прощения, не жаловалась, не обвиняла. Она просто рассказывала. О том, как впервые взяла Артема на руки. Как он в три года разбил её любимую вазу и расплакался, а она сделала вид, что не заметила. Как они пекли вместе пирожки, и он украдкой ел сырое тесто.
В конце она добавила:
«Мы не чужие. Моя любовь останется с тобой, даже если меня нет рядом».
Алексей забрал письмо молча. Пообещал передать.
Через две недели раздался звонок в дверь.
Галина Петровна открыла — и обомлела.
На пороге стоял Артем.
Один.
— Бабуль… — он протянул смятый листок. Её письмо. — Я… я его с собой ношу.
Она не помнила, как притянула его к себе. Как рыдала, вцепившись в его куртку. Он тоже плакал, пряча лицо у неё на плече, как в детстве.
— Мама разрешила? — наконец выдохнула она.
Артем отрицательно мотнул головой:
— Я сам пришел.
Оказалось, он уже месяц тайком ездил к ней — садился на автобус после школы, когда мама задерживалась на работе и не могла его встретить, выходил на остановке у её дома, сидел под окнами, нерешаясь позвонить.
— А сегодня… я просто не выдержал.
Галина Петровна схватила его за лицо:
— Ты знаешь, что она будет в ярости?
— Знаю, — он усмехнулся. Совсем по-взрослому. — Но мне всё равно.
Она рассмеялась сквозь слезы.
В тот вечер она впервые за долгое смогли пообщаться.
А на вечером, когда Артём уходил — они договорились, «что он будет звонить хотя бы раз в неделю», — Галина Петровна вдруг окликнула его:
— Слушай… а отчим… он хороший?
Артем пожал плечами:
— Нормальный. Но…
— Но?
— Но он не умеет печь мои любимые пирожки.
И, улыбнувшись, захлопнул дверь.
Галина Петровна подошла к окну, смотрела, как он идет по двору, высокий, почти взрослый. Её мальчик.
Чужой?
Нет.
Никогда.