Нью-Йорк, 1953 год
Меня зовут Джек Холт. Когда-то я расследовал поджоги. Теперь помогаю богатым людям хоронить их грехи под слоем денег и молчания. После Кореи я понял простую истину: правда — такой же товар, как сигареты или виски. Только гниёт быстрее.
Мой офис на третьем этаже старого здания на Бродвее — три комнаты, пропахшие кофе, дешёвым виски и пылью старых дел. В правом ящике стола лежат два верных друга: бутылка «Джек Дэниэлс» и мой «Кольт 1911» с одной пулей в обойме — на крайний случай. На стене — диплом Колумбийского университета (мама была бы горда) и чёрно-белый снимок: груда обгоревших балок на фоне бруклинских крыш. Тот самый дом. Тот самый вечер, когда я опоздал на десять минут. Десять минут, которые отделяли жизнь моей жены от пути в вечность.
Я знаю огонь лучше, чем свои кошмары. Он не просто уничтожает, он рассказывает истории. Почерк пламени, запах горелой плоти, узоры копоти на стенах - всё это буквы в алфавите смерти. И я умею их читать.
Дождь хлестал по витринам «Манхэттен Траст Страхование», превращая неоновые вывески в кровавые потёки. Я стоял у окна, затягиваясь «Лаки Страйк», и разглядывал фотографию особняка Вандерлинов в Грейт-Нек. На снимке классическая картина богатого пожарища: обгоревшие колонны, как рёбра скелета, чёрные пятна на мраморных ступенях, где плавился снег под жаром адского пламени. Но сквозь пепел сквозило что-то ещё — запах дорогого коньяка и сладковатый, приторный душок лжи.
— Когда я получу свои деньги, Холт?
Роджер Вандерлин сидел напротив, постукивая золотой зажигалкой (вероятно, подарок от покойной жены) по полированному красному дереву. Его двубортный костюм от «Брукс Бразерс» стоил больше, чем я зарабатывал за квартал, а галстук — больше, чем месячная аренда моего офиса. Но самое дорогое в этом человеке было то, чего не купишь — холодная, почти физическая аура безнаказанности.
Я медленно выдохнул дым ему в лицо, наблюдая, как сизые кольца растворяются в пространстве между нами.
— Когда объясните, почему вашу жену нашли мёртвой за шесть часов до пожара.
Его пальцы замерли. Золотая зажигалка застыла в воздухе, пойманная в ловушку внезапного напряжения. В глазах — мгновенная вспышка чего-то животного, прежде чем маска равнодушия снова затянулась, как плёнка на молоке.
— Я не... — он начал автоматически, но я перебил:
— Не надо. Я видел отчёт патологоанатома. Синие губы. Кровоизлияния в глазах. Следы на шее. Она была мёртва ещё до того, как первый язычок пламени лизнул шёлковые обои в вашей гостиной.
Тишина повисла между нами, густая, как дым после пожара. Где-то за окном просигналила машина, и на мгновение его лицо осветило красное зарево неона — будто само пламя из прошлого напомнило о себе.
Я улыбнулся без радости:
— Так что давайте начистоту, Вандерлин. Вы платите мне не за то, чтобы я нашёл правду. Вы платите за то, чтобы я её похоронил. Но сначала — объясните, кого именно мы хороним.
Его пальцы снова начали постукивать — быстрее теперь, как барабанная дробь перед расстрелом.
Игра началась.
Пепел и кости
Особняк Вандерлинов торчал среди безупречных лужаек Грейт-Нека, как гнилой зуб в улыбке богача.
Белые колонны почернели от копоти, стеклянные окна лопнули от жара, а дорогой паркет теперь представлял собой лишь груду обугленных щепок. Пожарные копошились в развалинах. Но я искал не причину возгорания — я охотился за следами греха, застывшими в пепле.
— Тело нашли в главной спальне, — пожарный капитан вытер сажей лоб, оставив грязную полосу на лице. — Почти уголь, но дантист подтвердил - это миссис Вандерлин.
Я наклонился, разглядывая обугленные остатки кровати. Слишком аккуратно. Слишком... удобно. Пожары редко оставляют тела такими целыми, даже если формально опознание возможно.
— Вы уверены?
— Зубные пломбы совпали. — Он пожал плечами. — Хотя...
— Хотя что?
— Странно, что она не пыталась выбраться.
Я усмехнулся. Люди в огне делают три вещи: кричат, бегут и умирают. Если она даже не сдвинулась с кровати — значит, уже не могла.
Мои пальцы наткнулись на обрывок ткани, чудом уцелевший под грудой обломков. Синий шёлк, тонкий, словно змеиная кожа, с характерным узором.
— «Бергдорф Гудман», — пробормотал я, перетирая ткань между пальцами. — Прошлогодняя коллекция.
Пожарный нахмурился:
— И что?
— По документам, миссис Вандерлин сгорела в ночной рубашке. — Я поднял обрывок к свету. — Но ночные рубашки не часто шьют из шёлка за тысячу долларов за ярд.
В пепле что-то блеснуло. Золото. Я поддел предмет перочинным ножом — запонка, изящная, мужская, с инициалами «R.V.».
Роджер Вандерлин.
Интересно, как она оказалась здесь, в спальне его жены, за несколько часов до пожара?
Я сунул запонку в карман, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Это уже не просто поджог. Это спектакль. И кто-то забыл убрать сцену после представления.
— Капитан, — я кивнул на останки, — вы говорите, это миссис Вандерлин?
— Так сказали сверху.
— А я говорю, проверьте ещё раз.
Потому что огонь лжёт. Но кости — никогда.
Дама в красном
"Фламинго" — это не просто мотель. Это последний приют для тех, кого жизнь выплюнула, как окурок из окна движущегося "Кадиллака".
125-я стрит в Гарлеме пахла жареным мясом, дешёвым бурбоном и безнадёгой. Номер семнадцать в конце коридора. Линолеум пузырился от сырости, а на стенах застыли тени прошлых постояльцев.
Я толкнул дверь плечом.
Вивьен Вандерлин сидела на подоконнике, куря "Честерфилд". Её красное платье от "Диор", кричаще-алое, почти кровавое, казалось кощунством среди облезлых обоев. Шёлк обтягивал её тело второй кожей, а дым от сигареты вился вокруг, будто пытаясь скрыть её от этого места. От меня.
— Вы должны были сгореть, миссис Вандерлин, — я опустился на кровать, пружины жалобно заскрипели подо мной. Запах дешёвого мыла смешался с её "Шанель №5", создавая странный коктейль: роскошь на фоне убожества.
Она выпустила дым идеальным колечком, наблюдая, как оно расплывается в воздухе.
— А вы, мистер Холт, должны были просто подписать чек.
Я достал из внутреннего кармана фотографию и шлёпнул её на стол. Стеклянная поверхность, испещрённая царапинами, исказила лицо мёртвой блондинки, но не скрыла синих губ и странного угла наклона головы.
— Кто эта девушка?
Вивьен раздавила окурок в пепельнице с логотипом "Уолдорф-Астория" — явно украденной из более респектабельного места.
— Его последняя глупость. — Голос её был спокоен, но рука с рубиновым кольцом дрогнула, когда она поправляла прядь волос. — кажется, танцовщица из "Копакабаны". Он застраховал мою жизнь на полмиллиона...
Её изящныц ноготь, покрытый красным лаком, постучал по стеклу:
— …да перепутал, кого душить.
Мой взгляд уловил пятно на её манжете — тёмное, растушёванное. Бензин? Или может быть, кровь?
— Значит, это вы подожгли дом?
Она наклонилась вперёд, и в этот момент свет от неоновой вывески за окном осветил её лицо. В глазах — та же пустота, что я видел каждое утро в своём зеркале. Только в её случае это был не конец, а начало.
— Сколько стоит ваше молчание, мистер Холт? — её губы растянулись в улыбке, но глаза оставались холодными.
Я достал сигарету, давая себе время подумать. Пламя зажигалки осветило пространство между нами — на мгновение я увидел, как её зрачки сузились. Словно у кошки перед прыжком.
— Дороже, чем вы можете себе позволить, миссис Вандерлин.
— О, — она рассмеялась, и этот звук напомнил мне звон бьющегося стекла, — вы удивитесь, что я могу себе позволить.
За окном завыла полицейская сирена. Наши взгляды встретились — два хищника, учуявших кровь.
Игра продолжалась.
Шёпот и пламя
Мы снова встретились втроём в её номере в «Фламинго» — я, Вивьен и полупустая бутылка «Джек Дэниэлс».
— Он думает, что я мертва, — прошептала она, проводя пальцем по краю стакана. Её губы блестели в свете неона, проникавшего сквозь грязные шторы.
Я знал, что это плохая идея. Но после Кореи и смерти жены я разучился бояться плохих идей.
— Двести пятьдесят тысяч — это не жизнь, — сказал я, наливая ей ещё. — Это отсрочка.
Она закусила нижнюю губу, оставив на ней след помады:
— А что вы предлагаете, мистер Холт?
— Джек, — поправил я.
Её рука легла на мою — холодная, с дрожью, которую не скрыть даже дорогими перчатками.
— Тогда будем откровенны, Джек…
Мы проговорили до рассвета. К утру у нас был план.
Игра в открытую
Дождь сек по лицу, когда я поднимался по мраморным ступеням особняка Вандерлинов. В кармане пальто лежал конверт — фотография обгоревшего трупа, отчет патологоанатома и… обгоревшая запонка с инициалами «R.V.».
Лакей в ливрее проводил меня в кабинет, где Роджер Вандерлин разглядывал акции через толстый дым сигары.
— Холт, — он даже не поднял глаз, — чек будет готов завтра.
Я швырнул конверт на стол.
— Интересно, что скажет пресса, когда узнает, что «покойная» миссис Вандерлин жива. А вот любовница-блондинка — нет.
Его пальцы сжали подлокотники кресла.
— Что ты хочешь?
— Полмиллиона. Наличными.
Он засмеялся — резко, как треск ломающихся костей:
— У тебя нет доказательств.
Я медленно достал из кармана маленький магнитофон «Минохорд». Нажал play.
«Он застраховал мою жизнь… да перепутал, кого душить» — голос Вивьен звучал четко.
Роджер побледнел.
— Она… жива?
— Достаточно жива, чтобы похоронить тебя, — я наклонился, — но я могу сделать тебе одолжение.
В ящике стола лежал пистолет. Наш взгляд встретился.
— Выбор за тобой, Вандерлин. Тюрьма… или чек.
Он потянулся к чековой книжке.
Я знал — это только начало игры.
Последний акт
Чек на полмиллиона лежал между нами на столе в номере отеля «Уолдорф-Астория».
— Он подпишет, — сказала Вивьен, поправляя шляпку с вуалью. — Он слишком жаден, чтобы усомниться.
Я наблюдал, как Роджер Вандерлин ставит подпись с самодовольной ухмылкой. Он даже не взглянул на строку бенефициара. «Виктория Вейл», подставное имя.
Когда он ушёл, Вивьен рассмеялась — хрипло, по-кошачьи:
— Какой же он дурак!
Я потянулся за сигаретами, но она опередила меня, закурив «Честерфилд» и выпустив дым мне в лицо:
— Гавайи, Джек. Солнце, океан... и никаких вопросов.
Я должен был сказать «нет».
Но её губы на вкус были как обещание, которое нельзя нарушить.
Два билета в один конец
Аэропорт Айдлуайлд. Дождь стучал по крыше терминала, когда мы сдали багаж — два чемодана, набитых деньгами и секретами.
— ты уверена? — спросил я в последний раз.
Вивьен поправила мой галстук:
— Единственное, в чём я уверена — что этот город сожрёт нас, если мы останемся.
Самолёт «Pan Am» ревел на взлётной полосе.
Я сжал её руку.
Мы не оглянулись.
Эпилог. Тени под пальмами
Гавайи, 1954 год
Наше бунгало цеплялось за склон холма, словно пыталось в отчаянии удержаться.
Каждое утро мы просыпались под рокот океана. Не тот навязчивый гул нью-йоркской суеты, а живой, дышащий звук. Кофе с ромом, чёрный вулканический песок под босыми ногами, крики чаек — всё это было нашим новым миром.
Вивьен всё ещё кричала по ночам.
Не часто, может, раз в месяц. Но ровно настолько, чтобы я помнил: побег не значит исцеление. Её ногти впивались в мою руку, а глаза, широко раскрытые, видели не потолок нашей спальни, а что-то там, в прошлом. Я не спрашивал, что именно.
Я тоже не избавился от своих снов.
Особняк Вандерлинов приходил ко мне в темноте: запах горящей плоти, треск дерева, жар, обжигающий лицо. Иногда во сне я видел ту блондинку — её синие губы шевелились, но слов я разобрать не мог.
По вечерам мы заходили в бар у причала. Когда на экране мелькали нью-йоркские новости, наши руки сами собой сжимали бокалы крепче. Вивьен задерживала дыхание на полсекунды дольше, чем нужно. Я притворялся, что не замечаю.
Но сегодня всё иначе.
Мы сидим на веранде, потягивая "Май-Тай". Вивьен смеётся над моей неудачной попыткой зажечь сигару. Ее смех теперь звучит свободно, без тех металлических ноток, что были в Нью-Йорке.
— И когда ты уже научишься? — она берёт у меня зажигалку, и я отмечаю про себя: её руки больше не дрожат.
Рубин на её пальце ловит последние лучи заката. Этот камень видел больше, чем следовало бы.
Ночью начинается шторм.
Я просыпаюсь от того, что постель рядом пуста. Вивьен стоит у окна, курит, глядя в темноту. Сигарета в её руке , "Честерфилд", последняя пачка из Нью-Йорка.
Молния освещает её профиль. На мгновение я вижу ту же женщину, что встретил в мотеле "Фламинго": красивая, опасная, разбитая.
Я не спрашиваю, о чём она думает.
Мы оба знаем ответ.
Где-то там, за океаном, в городе, который никогда не спит, тени наших прошлых жизней всё ещё бродят по обугленным особнякам и грязным мотелям. Они ждут.
Но не сегодня.
Сегодня мы здесь, под пальмами, где волны стирают следы на песке. Так же легко, как время стирает грехи.
Конец