Если бы мне сказали, что напротив нашего театра когда-то стояло жилое аварийное здание, я бы не поверила. Теперь здесь — парк-мечта. Небольшой, но такой уютный, будто его проектировал кто-то, кто знает, как должно выглядеть идеальное место для вдохновения.
Фонтан, который молчит (пока что)
Главный герой парка — фонтан. Пока что он не работает, но уже сейчас ясно: когда его включат, он станет местом паломничества влюблённых, детей с мороженым и голубей, которые явно считают эту территорию своей. Я иногда подхожу к нему и представляю, как вода начнёт танцевать под вечерние огни. А пока он просто красиво молчит, будто актёр перед монологом.
Рядом — скамейки. Не просто лавочки, а почти что музейные экспонаты: удобные, стильные, с намёком на старину. На одной из них я обнаружила выгравированную надпись: «Здесь сидел неизвестный мечтатель». Может, это был режиссёр? Или влюблённый поэт? А может, просто уставший прохожий, который, как и я, обожает это место.
Фонари, которые рассказывают истории
Но главное украшение парка — фонари. Они будто сошли со страниц сказки: кованые, под бронзу, с замысловатыми узорами. Каждый — уникальный, будто у него есть своя роль в этом спектакле под названием «Городской парк». Один напоминает старинный уличный светильник XIX века, другой — что-то из ар-нуво, третий — будто прилетел из будущего, но скромно притворяется «под старину».
Я люблю приходить сюда вечером, когда они зажигаются. Их свет неяркий, тёплый, будто свет софитов из-за кулис. И если прислушаться (или хотя бы представить), можно услышать, как они перешёптываются..
-«Помнишь, раньше здесь был дом? Тот, что трещал по швам…»
-«А теперь тут цветы. И люди. И смех. Лучше, правда?»
Стена-пано - путешествие в прошлое
Но самое волшебное здесь — стена-пано. Она тянется по всему периметру парка, и на ней — старый Вольск. Не просто картинки, а окна в прошлое. Вот Московская улица с подводами, вот купцы у гостиного двора, вот театр Любо-Троицких, где когда-то гремела «Женитьба»…
Я часто останавливаюсь у этих изображений и разговариваю с ними.
— «Эй, вы там, в 1886 году! Как вам наш парк?»
Мне кажется, они улыбаются в ответ.
Однажды я заметила, как старик в шляпе (настоящий, не нарисованный) долго смотрел на панораму. Потом вздохнул и сказал:
— «А я помню этот дом. Там, где теперь клумбы, жила моя тётя. Пекла лучшие пироги в городе».
И ушёл, оставив меня с мыслью, что память — это тоже театр. Только вместо актёров — люди, вместо декораций — дома, а вместо сцены — весь город.
Театр, который всё видит
А напротив, конечно же, наш театр. Он смотрит на парк, как мудрый дедушка на резвящихся внуков. Он-то точно помнит всё, и аварийный дом, и первые деревца, и даже тот день, когда художники рисовали стену-пано.
Я стою перед ним, запрокинув голову. Жёлто-белые колонны, будто выточенные из солнечного света и сметаны, гордо вздымаются к небу. Вольский театр. Не просто здание — живое существо, хранящее в себе сто лет смеха, слёз и несыгранных монологов.
«Красиво, да?» — спрашивает прохожий, заметив мою завороженность.
«Не то слово, — хочется ответить. — Здесь даже воздух пахнет гримом и историей».
Призраки сцены
Театр — это всегда немного мистика. Особенно такой, как наш. Открытый в 1937-м как колхозно-совхозный (представляете, как крестьяне в лаптях аплодировали «Чайке»?), он словно впитал в себя все театральные страсти города. А они здесь кипели ещё с 1886 года, когда супруги Лубо-Троицкие — между прочим, родственники самого Радищева! — превратили свой дом на углу Московской и Моховой в храм Мельпомены.
Я закрываю глаза и вижу — 1886 год. Гоголевская «Женитьба». Зал битком. На галерее — 60 мест, и все заняты. Внизу — «30 входных» (что бы это ни значило). Освещение — керосиновое, билеты — от 30 копеек. Ажиотаж, как на премьере «Аватара». 1922 год. Режиссёр Рославлев, беженец от омской разрухи, ставит «Царя Эдипа» с труппой из пяти человек. Артисты играют, студийцы таскают декорации, а зрители в восторге. Денег нет — зато есть бенефисы с танцами под духовой оркестр!
И вот он, мой любимый момент: 1937-й. Молодой режиссёр В. Блок (не путать с поэтом!) открывает сезон «Разломом». На сцену выходят будущие звёзды, ещё не зная, что через пару лет их театр станет городским, а в 1941-м займёт здание закрытого клуба госторговли.
Театральные дуэли
Ах, какие здесь были постановки! «Единственный свидетель» Тур — детектив с интригой круче, чем в «Игре престолов». «Дети Ванюшина» — драма, после которой зрители рыдали в платки. А «Платон Кречет» Корнейчука? Спектакль, который гремел на всю страну!
Но самое забавное — театральные склоки. Вот, например, 1920-е. Приезжие омские артисты во главе с Антониной Казеевой (сценический псевдоним — Красавина, и неспроста!) врываются в Вольск, как ураган. Местные актёры фыркают: «Выскочки!» Но публика — вот предатели! — мгновенно влюбляется в «чужаков». Особенно в Веру Рокко, сестру Казеевой. Говорят, её игра была «поистине чудесной».
А потом — раз! Бенефисы отменили постановлением сверху, Рославлев уехал, и театр затих… но ненадолго.
Мой роман с театром
Как то я попала сюда зимой. Шёл «Платон Кречет». Я сидела в пятом ряду, а на сцене бушевали страсти: идеалисты спорили, женщины страдали, монологи звенели, как колокола. И вдруг — о ужас! — актёр, игравший врача, забыл текст. Пауза. Сердце замерло.
И тогда Платон (а может, сам актёр?) невозмутимо произнёс: «Как говорил Гиппократ… э… в таких случаях нужно… подумать». Зал взорвался смехом. Спасение!
С тех пор я здесь частый гость. Иногда мне кажется, что в полумраке кулис ещё слышен смех Софьи Ноллетовой из клуба госторговли. Или шёпот Рославлева: «Денег нет? Устроим бенефис!»
Театр — это ведь не просто стены. Это память. И пока мы хлопаем актёрам, пока смеёмся над «Тёткой Чарлея» и плачем над «Вассой Железновой», они — все эти призраки сцены — живы.
…Вы тоже чувствуете этот запах? Грим, пыль, старые программы. Заходите. Здесь тепло даже зимой.
Иногда мне кажется, что театр и парк дружат.
— «Ну что, старина, — говорит парк, — опять сегодня „Чайку“ играешь?»
— «Ага, — вздыхает театр. — И опять кто-нибудь в зале заплачет».
Почему я люблю это место? Здесь оживает история. Здесь можно сидеть на скамейке и читать Чехова (для антуража), считать фонари (и каждый раз находить новый узор),
ждать, когда же включат фонтан (и представлять, как он взорвётся восторгом), искать на стене-пано знакомые места (и находить их).
А ещё здесь всё время кто-то улыбается. Может, это духи прошлого радуются, что их помнят? Или просто людям здесь хорошо.