— «Е-щё не мой вы-ход», — шепнула Даша, вжимая подбородок в скошенную кулисную стойку: обуглённую фанеру, сладкий грим, чуть-чуть сургуча от новеньких декораций. На авансцене оркестранты разогревали инструменты, тасуя несогласные аккорды, будто тренировались вскрывать чужие дневники. Даше было двенадцать; официально стоять здесь без сопровождения запрещалось, но пожарник Савелий Никитич кивнул — проходи рыбкой. Закулисье уважало детей артистов, пока они не шумели.
Слева, у штанкета, стояла Лика — старшая и безупречная. Алое платье, идеально в тон маминой помады, и бейдж «Помощник режиссёра». На пластике блестела лишь одна царапина, та самая, за которую Лика вчера выговорила буфетчице: «Вы кладёте приборы слишком близко». Брат-семилетка Гошка скакал рядом, размахивая старой театральной театралкой: латунный бинокль, высокие рожки, на правой линзе паутинка трещин. Даша одна знала, что трещину сделал именно Гошка. Весной, в День открытых дверей, мальчик уронил бинокль с ложи в оркестровую яму; мама тогда сказала только «ничего-ничего». После этого окорёженный предмет перекочевал в Дашины вещи: она носила его, как маленькую собственную роль.
— Зрители запускаются! — напряжённо шепнула Лика, однажды выучившая тон администратора. — Гошка, к служебному входу. Тамара Павловна посадит тебя в шестой ряд, по центру. Мама велела: ты талисман.
— А если я талисман, почему не первый? — Гошка упёрся в стену.
— Потому что первый займёт папа… то есть режиссёр, — Лика поймала себя и быстро добавила: — Талисману нужен обзор, понимаешь?
Даша поморщилась. Слово «папа» выпадало из семейного словаря, как фальшивая монета: невзначай мелькало на языке Лики и так же поспешно пряталось. Официально было прописано, что папа «уехал когда девочкам не было и года»; в неофициальных шёпотках это превращалось в миф о гастрольной любви и чужой фамилии на афишах.
Сцена глотнула рабочий свет, смолк оркестр — ровно на миг, который пах пороховой ниткой.
— Три минуты до третьего звонка! — объявил регулировщик в гарнитуре.
Даша выдохнула: «Ещё не мой выход». На выдохе пахнуло клеем «Момент» и мятой жвачкой: декораторы латали киль.
После уроков она часто прибегала сюда и пряталась на самом верхнем балконе, где пахло канифолью и старой канвой. Сквозь треснувший окуляр она видела, как Маргарита Глебовна Грекова, её кино-и-театро-мама, разматывала чужие судьбы: то била воздух монологом, то падала на колени, всхлипывая грудью так натурально, что публика хваталась за горло. Режиссёр-худрук, Ратмир Львович Северин, в интервью журнала «Сцена» сказал: «С Маргаритой мы дружим взглядом, слова только мешают» — и зрители хлопали, будто поймали тайный пароль. Даша попробовала дружить с матерью взглядом из зала, но мама на поклонах кланялась куда-то выше, в свет рампы.
Каждый ребёнок Маргариты имел право на билет «в первый ряд», и каждый раз билет Даши был «дежурным»: простенькая карточка «если освободится место». Гардеробщик дядя Юра усмехался: «Дежурный билет — запасное копьё, иногда пригождается». Даша не смеялась. Этим копьём ей протыкали ладони.
Вечером, на кухне, где всегда пахло жасминовым чаем и луковыми пирожками няни Агаты, мама разложила три новые золотистые конверты.
— Дети мои, завтра премьера «Саломеи». Для меня это… — она чеканила слова, как пресс-форма. — Хочу, чтобы рядом были те, кто…
Она сделала паузу, будто искала громкий синоним к словам «самая дорогая кровь». Лика получила конверт поверх уже приколотого бейджа. Гоша — конверт и ореховый «Мишка» для выдержки драматургии. Третий конверт Маргарита положила к краю стола:
— …на случай, если в шестнадцатом ряду освободится кресло. Там ракурс вполне достойный. Дашенька, ты же согласна?
— Согласна, мама, — ответила Даша, и внутренним эхом сорвалось «почему всегда я?»
Мама погладила дочь по локтю — не по плечу, не по голове, как других. Всё-таки погладила.
— Спасибо, — сказала Даша и почувствовала, как внутри у неё растёт тугая пружина.
Ночью девушка долго слушала, как в соседней комнате Лика по телефону репетирует вручение букетов: «Ратмир Львович, это от уважаемой публики…» Даша пробовала придумать собственную реплику, крутя бинокль в пальцах: «Мама, дай мне первый ряд», «Мама, можно просто рядом?».
Утром школьный хор задерживался, но она отпросилась: «Срочно к бабушке». На самом деле шла по Садовой, считая афиши. На витрине книжного сиял плакат: «Северин. Три десятилетия на сцене». Внизу — анонс творческого вечера, ведущая — М. Г. Грекова. «Билетов нет», — говорила приписка. Даша прижалась лбом к стеклу, увидела своё отражение: те же широкие скулы, что у мамы, и глаза болотного цвета, который семейный альбом приписывал «какому-то прадеду».
Телефон завибрировал: «Срочно домой. Режиссёр у нас. Мама велела ужин». Лика никогда не писала «пожалуйста», когда речь шла об указах матери.
Квартира встречала запахом карамелизующегося лука, незнакомым и странно домашним. Мама в фартуке артистично взмахивала лопаткой, а за столом сидел Северин: каштановые волосы с мельчайшими прожилками седины, ладони, которыми он мял булку, будто проверял пластичность теста. Глаза — удивительно похожие на Дашины. Даша впервые видела режиссёра так близко, без софита. Удивительно: никакой бронзы, обычный живой человек.
— Я дома, — сказала Даша.
Все обернулись. Маргарита улыбнулась:
— Мой руки, через пять минут ужин.
На столе стояли четыре прибора. Перед Гошей — билет с золотой рамкой, у Лики — билет, перевязанный алой ленточкой. Третий билет Маргарита только что вручила Северину: «Чтобы вы видели зал». У Дашиного прибора пусто.
— Мам, мой конверт? — спросила она тихо.
— Даш, ты же знаешь: каждый сантиметр зала на вес золота. Я оставила тебе дежурный талон. Ты услышишь отлично.
— Жюльен же остынет, — вмешалась Лика, словно подталкивая разговор обратно в вежливость.
— Аппетита нет, — Даша поднялась. Вкус огорчённого металла заполнил рот.
В комнате она дрожащими руками вытащила бумагу, написала: «Мам, хочу услышать твой голос не со сцены», положила листок в футляр от бинокля. Снизу приписала: «Ещё не мой выход?».
Пятничное утро она пережила как в подземном звонке: каждая перемена звенела, как пружина в часах. После последнего урока сбежала к театру: она уже решила, что вернёт бинокль исправленным — чтобы доказать: умеет чинить трещины.
Вахтёр Стёпа лишь махнул рукой. Гримёрка № 7 была приоткрыта. Северин сидел, склонившись над лупой, меняя линзу. Нервно посвистывал. На столе — скотч, маленькая отвёртка-«звёздочка», новенькое стекло диаметром три сантиметра.
— Вы чините бинокль? — выскочило у Даши.
— Чиню, потому что хочу, чтобы через него смотрели без боли, — режиссёр улыбнулся, не поднимая глаз.
— Это… мой, — Даша оглянулась, будто боялась, что кто-то одёрнет: «Провинциальная девчонка!»
— Я знаю, — Северин защёлкнул край, протянул. — Попробуй.
Она прижала окуляры к глазам: мир исказился только привычкой, стекло было безупречно чистым.
— Иногда трещины мешают видеть главное, — повторил он мягко. — У нас обоих их было предостаточно.
— У нас? — она запнулась.
Северин долго смотрел — глаза действительно болотные, только у него чуть светлее.
— Спроси Маргариту Глебовну прямо. Нужные слова приходят в темноте зала, — сказал он и вышел, но в дверях обернулся: — Третий билет пустовать не должен. Если осмелеешь — получишь сама. А если запутаетесь, я буду рядом.
Даша осталась одна. На столе висел костюм Саломеи; тончайшая тесьма блестела, как змеиная чешуя. Она сунула записку обратно, добавив новую строку: «Сегодня мой выход», — и захлопнула футляр.
У кулис мама распевала тихим фальцетом, делая растяжку плеч. Увидев Дашу, опустила руки:
— Ты что здесь? Служба пропустила?
— Мам… можно я сяду в первом ряду? По-настоящему.
Никто не говорил, зазвенело только сердце. Маргарита провела ладонью по волосам дочери:
— Почему сейчас?
— Потому что третьего звонка я жду двенадцать лет.
Мама закрыла глаза, будто ловила удар тамтама. Сцена звенела тишиной перед штормом. Рядом появился Северин с тремя алыми розами:
— У нас минута, Маргарита. Решение?
Актриса сняла с шеи золотой кулон-театральную маску, вложила Даше в ладонь:
— Суфлёров двое: один в оркестровой яме, второй — моя дочь. Билет будет у неё.
Северин молча протянул Даше конверт — тот, который час назад лежал у его тарелки. В нём сияло тиснение «1-й ряд, место 5». На обороте карандашная пометка: «Собственноручно Р. Л. С.».
— Теперь без трещин, — шепнула Даша, вернув маме бинокль, — видеть главное проще.
Первый звонок прокатился по залу. Она шла к партеру и ощущала за спиной мамино тихое: «Её выход». В проходе контролёр попытался спросить фамилию, но тут же откинул бархатную ленту, узнав режиссёрскую подпись. Зал заполнялся шорохом программ. Даша присела на 5-е место и вдохнула запах пыли рампы. В её ладони лежал кулон-маска: комедия и трагедия в одном лице.
Второй звонок. Свет в зале погас наполовину. Вдоль первого ряда тенью скользнул Северин, сел сбоку, чуть наклонился к Даше:
— Слова приходят в темноте. Если будет страшно, дотронься. Я рядом. Хорошего спектакля… дочь.
Он едва слышно произнёс последнее слово, и сердце Даши отозвалось, как третий звонок. Занавес дрогнул. Наконец-то это был её выход.