Ну что, мы в Казани. Начинается казанская глава — и с первых же страниц книга превращается в мини-энциклопедию татарской культурной жизни начала века. Кто только не появляется!
Первым Тукай встречает Галиасгара Камала — тогдашнего секретаря газеты «Юлдуз». Габдулла заходит в редакцию, а Камал думает: ну, ещё один шакирд пришёл. Только после того, как Габдулла представился, он понимает, что это тот самый Тукай, чьи стихи у них в газете печатаются и которые народ уже зачитывает до дыр.
Примерно так же Тукай знакомится и с Сагитом Рамиевым из «Тан юлдузы». Казань, в общем, постепенно осознаёт: поэт приехал.
Официальной даты прибытия Тукая в Казань никто не зафиксировал. Известно только, что поселился он в гостинице «Булгар».
Первым делом Тукаю пришлось съездить на призывную комиссию. По дороге заехал к тёте в Каенсар, побывал в Кырлае, Кушлауче, пожил пару дней в деревне Большой Менгер. Комиссию он не прошёл — мал ростом, слаб здоровьем, ещё и с глазом беда. Для службы не годен. Что ж, поэзии повезло.
Вернувшись в Казань, устроился работать в издательство «Китап» экспедитором. Параллельно учится, берёт уроки немецкого, скупает книги, начинает дружить с Фатыхом Амирханом. Дружба непростая: сдержанная, рабочая, но настоящая. Обмен мыслями, критика, уважение.
В свободное время Тукай любит играть с уличными мальчишками, нянчится с котятами и щенками, таскает их в свой номер. Наверное, поэтому в его сказках так много хвостатых.
А вот женщин он как будто старательно избегает.
Тукай и Зайтуна: почти история любви
Мы закончили на том, что Габдулла избегал женщин. Стоило вблизи появиться женщине, Тукай исчезал. Не «смущался», не «робел» — именно исчезал. Сбегал.
Это была не просто застенчивость — скорее, шрамы детства. Окружённый в юности равнодушием, отверженностью и отсутствием любви, он просто не знал, как с ней обращаться.
А ведь по стихам казался… ох, ну как минимум, интересным мужчиной. Его представляли высоким, статным. А в жизни другой, он и боялся увидеть в глазах девушек разочарование.
Ходят слухи, что ещё в Уральске Тукай приглядывался к девушке по соседству с медресе, но дальше взгляда дело не пошло. Зато весной 1908 года происходит почти-роман: она вошла в редакцию. Точнее, три девушки. Среди них — Зайтуна Мавлюдова. Начитанная, бойкая, востроглазая. Она давно мечтала познакомиться с Тукаем.
А Тукай… промолчал. Ни слова. Но с того дня, когда слышал её имя, менялся в лице. Через пару дней в печати появляется стихотворение, посвящённое «…не», подпись — Шурале.
Любить издалека — вот это по-Тукаевски. На Зайтуну он смотрел издали, иногда — на улице. Активных шагов не предпринимал. И, как сам позже признавался, даже был рад её отъезду: «Любить, не видя, спокойнее».
Летом 1908 года Зайтуна уехала из Казани. Тукай погрустнел, но виду не подал. Друзья попытались его «женить». Нашли подходящую девушку. Он вроде как не был против. Даже почти согласился. Но отказался в последний момент.
Была ли у него вообще потребность в семье? Сложно сказать. В стихах он советует: остерегайтесь любви. Пишет: «Старость нагрянет, взглянешь на жену — и будешь рыдать».
Хотя в другом месте говорит: брак — это нормально, если:
• любите друг друга;
• зарабатываете хотя бы 500 рублей в год.
Звучит как адекватный тред на семейном форуме.
Вот такая история. Нежная, тихая, несостоявшаяся. А жизнь Тукая и правда насквозь пропитана болью. Даже его любовь будто с прозрачной вуалью грусти.
Чахотка, малярия, цензура, а он всё пишет
После неудачи на призывной комиссии Тукай к врачам не бегал, не до того было. Но в 1910-м ему стало совсем худо. Настолько, что пришлось искать помощи. Увы, не повезло: врач, особо не вникая, выдал страшный приговор: чахотка, одно лёгкое разрушено полностью, от второго осталась лишь небольшая часть; старый, запущенный туберкулёзный процесс глаза, слепота на него; тяжёлое истощение, лёгочно-сердечная недостаточность. Жить осталось не больше месяца.
Тукай вернулся в свой номер и, по его словам, «раз семьдесят хотел наложить на себя руки». Но даже на это не хватало сил. Ушла надежда. Он будто специально себя истощал — не ел, не спал. Но выкарабкался. Какой-то внутренний упрямый мотор включился: жить, писать, ехать дальше.
И он едет. В конце апреля — билет на пароход «Тургенев» и курс на Астрахань. Там его приютил Сагит Рамиев, работавший в газете «Идель». Астрахань тогда считалась третьим культурным центром татар (после Казани и Оренбурга) — интеллигенция, типографии, жизнь. Несколько недель Тукай был среди своих, писал, дышал. Потом обратно в Казань.
Осенью случается беда на беду — засуха, голод. Тукай едет в деревню Училе. Там простуда, воспаление лёгких, чахотка, малярия. Из лекарств — аспирин. Его он пил как воду. А как немного отпускало, снова писал. Всё время писал.
Тем временем в Казани решили привлечь его к суду, за стихи. Ну а как иначе: человек, который умеет называть вещи своими именами, всегда кому-то мешает.
В феврале 1912 года он возвращается в Казань, решает снять квартиру. Сначала неудачно, потом вроде бы светлая комната, но с неожиданным бонусом в виде полчищ крыс. И вот так, в сырой комнате с аспирином и крысами. Так наступает лето 1912 года.
Питер, диагноз, кумыс
Лето 1912 года. Тукаю всё хуже, Казань буквально душит. Друзья уговаривают — пора лечиться. Габдулла не спорит, но и не спешит в санаторий. Сначала решает поехать в Уфу, потом в Троицк на кумыс. Ну а потом Петербург. Потому что манит.
В Уфе — короткая передышка, Маджит Гафури, тепло, свои люди. Но сезон кумыса в Троицке ещё не начался. И тут Тукай, несмотря питерскую погоду, внезапно едет в Петербург.
В столице он останавливается у Мусы Бигиева. Четыре дня лежит в постели: читает, курит, пьёт аспирин. Погода мерзкая, попытки выйти в Таврический сад заканчиваются ничем. Друзья беспокоятся, зовут врача.
И вот появляется доктор Александр Поль, известный в городе, университетский. Вид Тукая его буквально растрогал: он отказался от гонорара и выдал диагноз без обиняков (друзьям, не поэту):
- Последняя стадия туберкулёза.
- Работает лишь четверть лёгких.
- Полный упадок сил.
Тукаю этого не говорят. Врач говорит, что просто слабость. Но все понимают: дела плохи. Друзья уговаривают ехать лечиться — Крым, Швейцария. Но Тукай снова выбирает свой путь: Уфа, Троицк, кумыс.
И вот он в степи. Казахская земля, сухой воздух, молоко, сливки, тишина. Тихая передышка — перед финалом. Завтра — последние страницы.
...Он пишет:
«Всё просто, естественно, бесхитростно».
Последняя весна Тукая: сильный до самого конца
Лето 1912-го. Тукай возвращается в Казань. Останавливается в гостинице с поэтичным названием «Свет» — и тут же ныряет в работу: секретарь журнала «Ялт-юлт», стихи, статьи, тексты. А здоровье всё хуже.
Наступает 1913 год. Сил почти нет, но он пишет. Он понимает: идёт к финалу. Но в нём по-прежнему упрямое тепло. «Я не только чистый поэт, я ещё и дипломат, и политик, и общественный деятель», — пишет он. Даже сейчас не про боль, а про дело.
В конце февраля Фатых Амирхан слышит через стенку: Тукай задыхается от кашля. Доктора уже не делают вид, говорят: жить остался месяц. Сам Тукай тоже понимает. Но не теряет спокойствия. Зашёл к Фатыху проститься:
— Поправляйся, до скорой встречи, — говорит тот.
— Нет уж, пусть встреча состоится нескоро, ты живи долго, — отвечает Тукай.
Он знал, что не выйдет из больницы. Но уходил светло.
В марте его кладут в Клячкинскую больницу. Там он живёт как будто не умирает, а просто пришёл полежать с простудой. Пишет, думает, работает.
31 марта — резкое ухудшение. Температура, слабость, бессонница. Врачи говорят друзьям: трое суток максимум.
2 апреля, в 20:15, сердце Тукая остановилось.
Он ушёл в 26. За эти годы он успел сказать многое — и то, что успел, осталось с нами.
Про любовь и одиночество. Про боль и надежду. Про простых людей, про народ, про язык, который он поднял на поэтические высоты. Про свет.
Он успел. Он сделал. Он остался в своих стихах.
И вот лежит он в Клячкинской больнице, шутит, работает, верит. Даже уходя, будто передаёт нам: «Пишите, работайте, не нойте».
Путь в бессмертие
Пасмурное утро 4 апреля 1913 года. У Клячкинской больницы толпится народ — шляпы, фуражки, тюбетейки, платки, шапки, лица, лица, лица. Похоронная процессия превращается в народное шествие. Люди идут по щиколотку в грязи — не расходятся, не садятся в экипажи, идут пешком. Впереди венки, цветы, позади писатель Фатых Амирхан в коляске, парализованный, но пришедший проводить друга.
Кладбище в Новотатарской слободе. Глина, венки, шелковые ленты — от издательств, школ, газет, медресе. Прощальные речи. Фотографии. Молчание. И тишина, нарушаемая лишь чавканьем сапог по весенней слякоти.
На похоронах было около десяти тысяч человек. Рабочие, извозчики, ученики, писатели, преподаватели. Почти все татарские газеты посвятили Тукаю номера. Закрылись издательства и книжные магазины. В медресе — отмена занятий. Письма соболезнования шли неделю.
Смерть Тукая стала моментом пробуждения. Через год начали проводить Тукаевские вечера. Вышли его книги, сборники, статьи. Тукай — уже не только поэт, а символ эпохи, глоток свободы, голос тех, кто молчал.
Он сам когда-то написал:
«Лишь значительные темы славу вечную приносят —
Только так я обессмертил имя скромное свое».
Ну что сказать. Обессмертил. А нам с вами остались стихи и удивительное чувство, будто он всё ещё рядом. На этом мы прощаемся с этой книгой. Уже выбираю новую, мне понравилось читать и писать статьи.
