Три часа. Время, когда даже тени кажутся усталыми. Он замер в немом ожидании — статный, покрытый инеем забытых рассветов, с хрустальным сердцем, что бьется мерцающим светом сквозь потрескавшееся стекло. Его сияние — не просто желтое пятно на асфальте, а последний островок тепла в океане ночи, где тонут случайные вздохи прохожих.
Он помнит.
Помнит, как весенний ветер кружил в его свете лепестки вишни, словно предлагая станцевать вальс. Как октябрьский дождь стучал по его старым бокам, шифруя послания, которые он так и не научился читать. Как зимой к нему прижималась влюбленная пара, и на миг ему казалось, что их смех — это и его смех тоже.
Как пьяный поэт обнимал его и кричал что-то про «бронзовый век», и забыл тут потрёпанную тетрадь
Но теперь только мороз рисует узоры на его металлической коже, а луна — равнодушная соперница — холодно отражается в лужах у его подножия. Он знает: его свет обречен.
Скоро утро разольется по улицам, как дешевый кофе, и он снова станет невидимкой — вертикальной чертой в чьем-то боковом зрении.
Улицу заполнят машины, побегут на работу пешеходы, а он снова превратится в «просто железку», пока не вернётся ночь.
И он шепчет в рассеивающуюся темноту:
«Посмотрите на меня. Хотя бы раз на меня, а не сквозь меня».
Но прохожие спешат, опустив головы. Их тени убегают от него, оставляя наедине со своим одиночеством.