Глава 49
Доктор, будто только этого и ждал, поправил очки и сделал шаг вперёд:
– Я ждал, пока вы сможете спокойно поговорить, прежде чем дать объяснение. – Он вздохнул и продолжил, словно читая с выученной карточки: – Мария получила незначительные ссадины на руках, ногах и лице. Также – вывих плеча, который мы уже вправили. Но самое серьёзное – это травма головы. Удар был сильным, на лбу глубокая рана, мы обработали её, провели обследования...
Он на секунду замолчал, словно собирался с духом, прежде чем нанести удар.
– Повреждение лобной доли. Судя по её реакции и состоянию, у неё амнезия. Потеря памяти.
Моё дыхание стало прерывистым, и всё внутри сжалось в кулак.
– Вы... вы не можете этого вылечить? – спросил я, почти выкрикнув, голос сорвался. Я чувствовал, как на пределе мои нервы, и любое слово может разрушить меня окончательно.
Доктор посмотрел на меня – взгляд был сочувственный, но молчаливый. Он ничего не сказал, а подошёл к кровати, достал из кармана фонарик и стал проверять реакцию зрачков.
– Мария, следите за светом. – Она подчинилась безупречно.
– Вы помните аварию? – спросил он.
Мария покачала головой:
– Нет… – шёпотом.
– А что последнее вы помните?
– Я… я не уверена. Будто был обычный день, ничего особенного, а потом – пустота. И я здесь. – В её голосе была растерянность, будто ребёнок, заблудившийся в чужом городе.
– Есть хоть какая-то деталь, которая всплывает? – спросил он, цепляясь за соломинку.
Она покачала головой, медленно, с испугом:
– Ничего…
Я стоял молча, словно высеченный из мрамора. Но внутри… внутри всё полыхало. Паника, страх, боль, гнев – всё вперемешку. Как будто внутренности вывернули наружу и оставили так – под открытым небом.
– Извините, Мария, я должен поговорить с вашими близкими. – Доктор был мягок, и Мария кивнула. Её глаза напоминали глаза птицы, пойманной в клетку.
Мы вышли. Но стоило двери закрыться, как я сорвался с цепи. Я схватил доктора за ворот халата, прижал его к стене, словно обвиняя его в этом кошмаре.
– Что вы с ней сделали?! Почему она ничего не помнит?! – крик рвался из глубины сердца, из самой боли.
– Вадим, хватит! Отпусти! – Светлана вцепилась мне в руку, стараясь оттащить. Я стиснул зубы, зарычал, но отпустил.
Доктор поправил воротник и заговорил, стараясь быть спокойным:
– Травма головы – штука непредсказуемая. У кого-то память возвращается быстро, у кого-то – через время. У Марии амнезия, вызванная повреждением мозга. Но, по нашим оценкам, она, скорее всего, временная.
– "Скорее всего"?! – прорычал я. – Когда? Скажите мне хоть что-то определённое!
– Этого никто не может сказать. Это может занять дни. Недели. Даже месяцы. Всё зависит от организма.
Слова были словно вода, лившаяся на раскалённый металл – шипели, но не охлаждали. Я не хотел это слышать. Не мог принять. Моё сердце отказывалось верить, что она – моя девочка – не помнит, как любит меня. Не помнит, как смотрела на меня. Не помнит наших дней, нашей жизни, нашего "мы".
Я провёл ладонями по лицу, пытаясь собрать себя в кучу, и отошёл от доктора, прежде чем моя злость нашла выход в действиях. Начал расхаживать по коридору туда-сюда, как загнанный зверь. Всё в голове било по кругу:
Этого не может быть... Этого не может быть!
Я опустился к стене и медленно скользнул вниз, пока не сел на пол. Сил больше не было. В груди пульсировала тупая боль, и слёзы жгли глаза. Я сдерживал их, пока мог. До конца. Но внутри уже всё рушилось.
– Вадим… – Светлана опустилась рядом, мягко положила руку мне на плечо. – Она вспомнит. Всё будет хорошо. Я верю.
Я покачал головой, едва слышно прошептав:
– Я не знаю, смогу ли...
– Сможешь, – твёрдо сказала она. – Вера – это верить в то, чего не видишь. Мы с тобой пройдём через это. Вместе.
Я посмотрел на неё – глаза в глаза. Впервые позволил кому-то увидеть себя в таком состоянии. Уязвимым. Сломанным. Но, может, и в этом была надежда. Пусть крошечная. Но живая.
***
Я ощущала боль повсюду – в каждом суставе, в каждой мышце, будто мое тело разбирали на части и собрали заново, но неправильно. Голова пульсировала с такой силой, что казалось, внутри вот-вот разразится буря. Пространство вокруг словно исказилось, стало каким-то чужим, зыбким. Особенно неприятно тянуло в груди – не физическая боль, нет, скорее пустота, как будто внутри меня чего-то важного не хватает, как будто кто-то вырвал из меня кусок, и я не могу понять, что именно.
Память до этого момента – сплошная пелена, мутная и дрожащая. Осколки воспоминаний всплывали, но мгновенно исчезали, как картинки из старого сна: обрывочные, неуловимые. В голове вертелись странные вопросы – слишком личные, слишком значимые, чтобы их игнорировать.
Больше всего меня смущала мысль о Вадиме, отце Ирины. Как мы вообще стали... вместе? Это звучало нелепо. Насколько я помню, он был постоянно занят: делами, поездками, деловыми звонками. Мы едва пересекались. А теперь... мы пара? Когда это произошло? Как?
Я искала в себе чувство – хоть что-то, что дало бы зацепку. И вспомнила его ладонь. Когда он взял меня за руку – то ли здесь, в палате, то ли раньше – по коже пробежал ледяной, но приятный ток. Не страх, не отвращение – нет, это было что-то другое. Что-то неестественное, но в то же время странно утешающее. И всё же внутри меня звучал тревожный голос: это неправильно.
В дверь постучали, и она тут же отворилась. В палату вошли врач, мама и Вадим. Все трое были мрачны, молчаливы. Даже воздух, казалось, сгустился от их тревожных лиц. Мама сразу подошла ко мне, наклонилась, нежно поцеловала в лоб. Я попыталась улыбнуться, но губы едва шевельнулись. Повернув голову, я увидела Вадима – он остался у двери, будто не решался подойти. Его лицо было утомлённым, почти болезненно бледным, а взгляд – пустым, отрешённым. Я вдруг почувствовала щемящее чувство вины – за что, не знаю, но оно было живым, острым.
Я попыталась вспомнить – когда мы стали настолько близки, чтобы он смотрел на меня вот так?
Врач подошёл ближе, улыбка на его лице была сочувственной, но деловой, как у человека, привыкшего сообщать тяжёлые новости спокойно и без драмы.
– Мария, – начал он мягко, – я понимаю, что всё происходящее кажется вам запутанным и даже пугающим. Потеря памяти – следствие черепно-мозговой травмы, полученной в аварии. Пока трудно сказать, насколько это временно, но есть вероятность, что воспоминания вернутся. Мы хотим понаблюдать за вами ещё сутки – сегодня вы останетесь здесь, а завтра, если показатели будут в норме, сможете вернуться домой.
Он сделал паузу, выдохнул и кивнул скорее себе, чем нам.
– Сейчас к вам скоро подойдёт медсестра с лекарствами, а я... я вас покидаю. Отдыхайте.
Он вышел, и вместе с ним исчезла иллюзия привычности. В палате повисла странная тишина – не та, что успокаивает, а та, что сгущается между людьми, когда сказать что-то нужно, но страшно.
– Дочка, – тихо сказала мама, – мне нужно объяснить тебе кое-что.
Я повернулась к ней, пытаясь ухватить хоть что-то из её выражения – боль? тревога? надежда?
– Ты поступила на факультет психологии, – сказала она с теплой, хрупкой улыбкой. – Помнишь, ты всегда об этом мечтала? Ты уехала в город, где находится твой университет, сняла там квартиру. А потом… что-то пошло не так, и ты переехала жить к Вадиму. Со временем вы стали парой.
Эта новость прошла сквозь меня, как холодный ветер. Я перевела взгляд на Вадима – он всё так же стоял у двери, как будто этот порог был последней границей, которую он не решался пересечь. Его глаза смотрели на меня пристально, жадно – как на кого-то, кто был утерян, но найден вновь, пусть и в изменённом обличии. Я не знала, что в этом взгляде – любовь, страдание, надежда или злость.
– Мы живём вместе… – вырвалось у меня. Слова звучали чуждо, как будто я произносила фразу на языке, которого никогда не учила.
Я пыталась вспомнить, я изо всех сил вглядывалась внутрь себя, но ничего, кроме пустоты, тишины и лёгкого головокружения.
– Что-то из того, что сказала твоя мама, вызывает у тебя отклик? – раздался вдруг низкий голос Вадима. Он звучал с хрипотцой, с каким-то надрывом.
Я сжала простыню пальцами. Мне не хотелось ему отвечать – не потому, что я злилась, а потому что боялась причинить ему ещё больше боли.
– Нет… Я ничего не помню, – прошептала я. Эти слова повисли в воздухе, как приговор.
Он сжал губы, отступил на шаг и вышел из палаты. Дверь захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком – как будто поставила точку, которой никто не хотел.