Глава 48
– Посмотри! Это облако… оно же вылитый кролик! – воскликнула Мария, вскинув руку к небу и прищурившись на солнце.
Я посмотрел туда, куда она указывала, и усмехнулся:
– По-моему, оно больше похоже на пса. Такого ушастого, слегка нелепого пса.
– Да ну! Уши у него слишком острые – для собаки это несерьёзно, – она повернулась ко мне с вызывающей улыбкой. Пришлось капитулировать с честью.
– Хорошо-хорошо, кролик, да будет так, – рассмеялся я.
Мы лежали на пледе посреди газона, обнятые тёплым воздухом весеннего дня. Всё вокруг дышало спокойствием: зелень едва колыхалась от лёгкого ветерка, стрекотали кузнечики, где-то вдалеке щебетала птица. Мария устроилась, положив голову на мою грудь, и мы продолжили игру, перебирая в небе фигуры, словно дети.
Я вдруг вспомнил: ведь когда-то, много лет назад, я точно так же лежал на траве со своей дочкой, и мы тоже искали кроликов, корабли и великанов среди облаков. В горле сжалось.
– Ты права, мой ангел, – прошептал я, целуя её в лоб, где солнце оставило свой тёплый след.
– Милый… можно я задам тебе очень личный вопрос? – её голос дрогнул, как будто в нём проскользнула тень сомнения.
– Конечно, – сказал я, насторожившись.
– Ты… веришь в Бога?
Я вздрогнул. Слова повисли в воздухе, и тишина вдруг стала зримой. Я прищурился, уставившись в небо, будто мог там найти ответ.
Я никогда серьёзно не думал об этом. Наверное, просто не оставалось на это времени – заботы, работа, боль утрат, бег по кругу. И, может быть, ещё – страх. Страх признать, что не знаю.
– Я не уверен… Никогда не углублялся в такие вопросы. Но знаешь… у меня не хватает ни дерзости, ни мудрости, чтобы отрицать Его существование, – честно признался я. – А ты?
– Верю. Всем сердцем, – ответила она с такой искренней ясностью, что я замолчал.
– И откуда у тебя такая уверенность?
– Когда мне было девять, мама почти не бывала дома, работала ночами. Меня оставляли с бабушкой, а она брала меня в церковь. Там я впервые услышала о Христе, о жертве и любви, которую невозможно измерить. Эти уроки… они вросли в меня. Я берегу их до сих пор, как драгоценности.
Я долго молчал. Уважал её за это – за эту крепость веры, за свет, который горел в её глазах, когда она говорила о Боге. А ещё чувствовал себя бедным – не перед ней, а перед чем-то большим.
– Ты можешь и сам поверить. Не сразу, не вдруг. Надо просто… впустить. Я тоже сперва ничего не понимала, но со временем слова начали жить во мне. И что-то во мне изменилось. Я стала... мягче, глубже. Светлее, наверное, – сказала она почти шёпотом.
– Зачем ты спрашиваешь? – выдавил я, сбитый с толку и немного смущённый.
– Просто… Мне кажется, что наша встреча – не случайна. Я так люблю тебя, и с тобой я чувствую себя по-настоящему живой. Я верю, что нас свёл Бог. Это не просто роман – это дар.
Она провела пальцами по моему лицу, и я закрыть глаза – от нежности, от боли, от страха потерять её.
– Если это правда… значит, мне стоит поблагодарить Его. За тебя, – прошептал я и поцеловал.
Внезапно небо, ещё минуту назад ласковое и ясное, посерело. Над головой прошелестел порыв ветра, как предвестие чего-то тревожного. Листва зашепталась в кронах деревьев, и первые тяжёлые капли упали на наши лица.
Мы вскочили и стали поспешно собирать вещи. Дождь начинался всерьёз. Щенок, совершенно равнодушный к погоде, скакал за мячом, весело виляя хвостом. Я пристегнул его на поводок, взял Марию за руку, и мы побежали искать укрытие. За ближайшим кафе, под широким навесом, мы нашли спасение от ливня.
– Не могу поверить, что такой чудесный день кончился вот так, – пробормотала Мария, дрожа от холода.
– Погоде тут нельзя доверять, принцесса, – сказал я, обняв её за плечи. Она прижалась ко мне, мокрая, хрупкая, родная.
Дождь не унимался. Под навесом уже толпились люди, некоторые с зонтами, другие – как мы, насквозь промокшие. Я посмотрел на Марию – волосы прилипли к щекам, в глазах отражались вспышки молний.
– Подожди здесь с щенком, я сбегаю за машиной, – предложил я, забирая у неё термосумку.
– Я пойду с тобой!
– Нет, останься. Я не хочу, чтобы ты заболела. Я мигом, – она кивнула, хоть и неохотно.
Я бросился под дождь, как в бой. Машина была недалеко, но каждый шаг казался вечностью. Когда я добрался до неё, сердце сжалось – будто предчувствие закралось в самое нутро.
Я завёл двигатель, включил фары и поехал обратно, к тому самому месту, где оставил её. Но там… там было что-то не так. Мелькали фары, толпились люди, кто-то кричал. На дороге валялся мотоцикл. Я притормозил.
Сердце стучало глухо и тяжело, как молот.
Я вышел из машины и побежал. Сквозь толпу, сквозь крики, сквозь страх. И когда я добрался до центра этого кошмара, увидел её.
Мария. Лежала на асфальте, неподвижная, рядом – наш щенок. Я бросился к ней.
– Уберите руки! Это моя жена! – закричал я, отталкивая кого-то, кто пытался меня удержать.
Я опустился на колени, обнял её, прижал к себе. Её тело было тяжёлым, неподвижным, холодным. Кровь стекала с виска, смешиваясь с дождём.
– Милая… проснись. Прошу тебя, очнись… Я не могу без тебя, слышишь?
– Мужчина, пожалуйста, сохраняйте спокойствие, скорая уже в пути, – раздался голос из толпы.
***
Скорая. Страх. Адская неизвестность. Я сидел рядом, держал её руку, пока медики делали свою работу. Она не открывала глаза. Она словно ушла куда-то, где я не мог её достать.
В больнице нас разделили.
– Извините, но с животными нельзя. Останьтесь за дверью.
– Это моя жена! Я должен быть с ней!
– Простите. Правила.
Я не кричал. Я боялся, что если начну, то не смогу остановиться. Я развернулся и ушёл в коридор. Щенок дрожал у меня на руках. В груди зияла пустота.
– Господи… Если ты есть… Пожалуйста, не забирай её у меня…
Я молился. Я, тот, кто не был уверен, что верит, – умолял.
Позвонил её матери. Не мог, не сказать. Должен был.
Через несколько мучительных минут они пришли – мать Марии и её бабушка. Обе испуганные, но сдержанные. Держались.
– Вадим! Что с ней? – спросила мать.
– Пока ничего не известно. Они увезли её… Я не смог войти.
– Всё будет хорошо, – сказала Людмила Сергеевна, кладя руку мне на плечо.
Я хотел ей поверить. Хотел.
– Сопровождающий Марии Павловой? – медсестра подошла. Рядом с ней был мужчина в белом халате. – Это доктор Мартынов. Он расскажет вам о её состоянии.
Я посмотрел на него. Ему я доверял самое дорогое.
– Добрый день. Я всё объясню. Но прошу, со мной могут пойти только двое.
– Я останусь с собачкой, – сказала бабушка. – Иди. Быстрее.
Я кивнул. Сердце грохотало, как набат. Я шёл – туда, где была она.
Я оставил пёсика на попечении матери моей. Мы с Светланой шагнули вслед за врачом в длинный, гулкий коридор, словно провожая надежду, которая шла впереди нас. Молчание между нами было плотным, как туман, и только стук наших шагов отзывался эхом от стерильных стен.
Лифт медленно, с усталым гудением поднял нас на третий этаж, и доктор, ни слова не говоря, повёл нас до самого конца коридора. Его спина казалась напряжённой, будто он нёс на плечах тяжесть плохих новостей. У последней двери он остановился, открыл дверь, и жестом пригласил нас войти.
Светлана вошла первой, будто инстинкт матери сильнее любого страха. Я же задержался на секунду, вбирая в себя воздух – больничный, с примесью антисептика и чужой боли.
Мария лежала на высокой, неестественно белой кровати, лицом к окну. На ней была больничная рубашка, чуть великоватая, сине-белая, словно из другой жизни, не из её яркой, солнечной. Лоб перевязан широким бинтом, щёки исполосованы царапинами, а правая рука аккуратно зафиксирована на груди в плотной повязке. Она выглядела хрупкой, почти невесомой – как кукла, забытая на подоконнике.
Сердце моё болезненно сжалось. Боль была острой, разъедающей, но её можно было вынести. Потому что она жива. Потому что я снова вижу её глаза, пусть даже они смотрят пока не на меня.
– О, моя девочка, – Светлана бросилась к кровати и сжала лицо дочери в ладонях, – я едва не умерла от страха, когда Вадим позвонил. Как ты, солнце моё, скажи, как ты себя чувствуешь?
Мария моргнула, будто с трудом возвращаясь издалека. Голос её прозвучал глухо, будто сквозь вату:
– Всё тело ломит... и голова просто взрывается. Мама, что случилось? Почему я в больнице?
Её глаза были затуманены болью и тревогой, как у человека, проснувшегося в чужом доме.
Я подошёл ближе, медленно, почти на цыпочках, словно боялся спугнуть её воспоминания. В этот момент она повернула голову и впервые посмотрела на меня. Взгляд был растерянный, испуганный, и всё же тёплый – как у заблудившегося путника, узнавшего родной голос.
Я взял её левую руку – единственную, не забинтованную – и поднёс к губам. Она была холодной, как вода в горной реке, и дрожала.
– Я не видел, как всё случилось, – начал я тихо, с трудом сдерживая ком в горле. – Я вышел за машиной... А тот, кто вызвал скорую, сказал, что наш пёсик уронил мячик и побежал за ним на дорогу. Милая, ты кинулась следом... и не заметила мотоцикл. Он не успел затормозить. Всё произошло слишком быстро.
Я сделал паузу, вдохнул, но воздуха будто не хватало.
– Я так испугался, Маша. До смерти испугался. Я думал, что потеряю тебя.
Она всмотрелась в меня, прищурившись, словно стараясь разглядеть что-то сквозь плотную пелену.
– Простите... – её голос был тихим и ломким. – Но почему вы зовёте меня "милая", Вадим Павлович? И... что значит "наш пёсик"?
Каждое её слово было как удар под дых. Голос дрожал, как пламя свечи на сквозняке. А сердце моё – ох, сердце моё в тот момент застыло.
Моё сердце в тот миг будто вывалилось куда-то в пустоту – вниз, глубже пяток, в самое подземелье отчаяния. Она смотрела на меня... нет, не просто без узнавания – с настороженностью, с холодной вежливостью, как на чужака, которого вроде бы и видела, но с которым её ничего не связывает. Исчез тот взгляд – тёплый, нежный, родной – тот, что всего несколько часов назад согревал мне душу. Он умер. Его не стало.
– Маша... милая, ты не узнаёшь меня? – мой голос дрожал, как пергамент под огнём. Я знал, что услышу, но всё равно надеялся.
Она нахмурилась и отступила чуть назад, выскальзывая из моего прикосновения.
– Вы… вы отец Ирины. Я помню, вы приходили к нам домой. Но почему вы так… – она сжала губы и выдернула руку. И в тот момент я почувствовал, будто тысяча крохотных лезвий одновременно вошли в мою грудь. Без пощады.
– Вадим – это не просто гость, Мария! – вмешалась Светлана, голос её дрожал. – Он твой… он твой парень. Ты не помнишь?! – Она обернулась к врачу: – Доктор, что происходит? Почему она ничего не помнит?!
Она произнесла вслух то, чего я сам не решался сказать. Голос застревал в горле, как кость.