— Не трогай его! — Катя вцепилась пальцами в металлическую урну, будто в спасательный буй; костяшки побелели, по ладоням пробежал морозный зуд. — Только попробуй открыть крышку без меня — и клянусь, я разобью здесь всё к чёртовой матери!
Света ухнула от резкости сестры, но руки не убрала. Слабым майским утром, между двумя полосами подтаявшего снега, сквозняк свистел, как зубная боль. Чай из термоса уже стыл, зато камень-сердолик, лежавший на крышке урны, оставался тёплым. Сестры спорили вторые сутки: половина праха покойного отца должна уйти на перевал, половина — в Малое озеро, так гласило завещание. Катя не верила бумаге, Света верила только ей.
— Успокойся, — тихо сказала Света, будто бы разговаривала не с тридцативосьмилетней женщиной, а с чужим птенцом. Она стянула перчатки и продемонстрировала раскрытые ладони. — Видишь? Нечем нападать. Давай хотя бы допьём чай, прежде чем строить боевые планы.
Катя мрачно кивнула, поднесла термос сестре и села на камень. Снег под подошвами скрипнул, как дверная петля, пиво ночью разорвало алюминиевую банку — запах перебивался кофеином, но всё равно бил в ноздри металлом. Солнце, не достигая кульминации, уже обжигало уши. Район Северного Хребта славился тем, что здесь даже май чувствовался февралём, зато июль — апрелем.
— Не пойму одного, — заговорила Света, глотая обжигающий напиток короткими глотками. — Зачем тебе тащить папу только к вершине? Он же в письмах писал: озеро для него важнее всего.
— Писал, но не говорил, — огрызнулась Катя. — А говорил другое: «Развей там, где свободнее дышится». И показывал на вершину. Ты же помнишь — тот вечер у камина, когда на улице трещало минус сорок?
Света задумалась. Она помнила: отец, полковник в отставке, приложившийся к бочковой медовухе, прижал к груди дочерей и прошамкал: «Дыхните горным ветром — поймёте, где хочу лежать». Но тогда он был уже на обезболивающих, а на столе стояло пять новых баночек с пилюлями.
— Тогда он путал таблетки и считал меня мамой, — вздохнула Света. — А вот завещание подписал в ясном уме. Есть видео с нотариуса.
Катя шумно втянула носом воздух, будто желая вдохнуть целую планету, и уронила взгляд на сердолик. Камень не просто грелся — казалось, внутри него горел крошечный уголь.
— Напомни, зачем вообще создавать два маршрута? — спросила она. — Почему нельзя просто развеять прах дома, над теплицей, где он огурцы выращивал?
— Потому что теплица — это ты придумала, а отец полжизни искал здесь незамерзающий ключ. Та самая легенда про «вечное сердце горы».
Катя вскинула брови.
— Сердце… Ты и в легенды ударилась? Отлично. Тогда я — в реализм. Мы делим урну пополам: мне верх, тебе низ. Я подброшу половину на перевале — и всё счастливы.
— Ага, а ветер развернётся и унесёт твою половину обратно ко мне. Давай-ка без детсадовских идей.
Света достала из внутреннего кармана аккуратно сложенный пластиковый лист — отцовскую карту, где карандашом отмечены даты, высоты и странные значки: сердечки, стрелочки, даже маленький смайлик у цифры «1997».
— «С. С. + С. С., июль-97». Видишь? Он пометил тот маршрут, где мы втроём были. Значит, хотел, чтобы мы вернулись вместе.
Катя дотронулась до пластика. Он был холоднее льда.
— Смешно… — губы её дрогнули. — Тогда мы ели сгущёнку руками, а ты упала в ручей. Помнишь, как он тебя в спальник закутал? Сказал: «Приготовьтесь к закалке!»
— И сам же грел меня дыханием, — улыбнулась Света. — А когда у тебя простудился палец, устроил целую лекцию, что «нет малых ран, есть большое невнимание».
Сёстры замолчали. На гребне поднялся ветер, унося золото утренних слов, словно обрывки серебристой фольги. Катя первой встрепенулась:
— Ладно. Спор затянулся. Мы стартуем одновременно: ты по южной тропе к озеру, я — по Северному ребру к перевалу. Если какая-то из нас выигрывает раньше двух суток, она решает, где прах. Идёт?
Света вскинула голову:
— Подожди. Мы можем погибнуть!
— Он тоже погиб, — ответила Катя, заправляя светлую прядь под шапку. — От простуды, от лекарства или от того, что мы звонили слишком редко — неважно. Главное, умер не на диване, а мечтая о ветре.
Света замерла, ища слова. Растерянность дрожала в голосе:
— Катя, он сам говорил: «Самая страшная вершина — гордость». Давай… Давай вместе. Честно. Пройдём оба маршрута, раздельно нельзя — и я тебе ручаюсь, что отдам камень, если поймёшь, что перевал важнее.
Катя развернулась, всмотрелась в Серебряный кулуар, где сгущались утренние тени. В глазах её сверкнул тот самый огонёк: и не горе, и не злость — почти азарт.
— Вместе? Ты выдержишь? Там стены по шестьдесят градусов, перила сороковых годов, половина закладок сгнила.
— Возьмём новые. У меня в рюкзаке два комплекта «стоперов». У тебя — верёвка.
— И бур для льда, — признала Катя. — Долго же ты готовилась к «случайному» спору.
— На случай твоего упрямства. — Света вскинула плечи. — Значит, идём параллельно: сперва озеро, потом перевал. Или наоборот — решай.
Катя задумалась. Сердолик жёг сквозь ткань, словно напоминал: «Я тёплый, решай сердцем».
— Озеро первым, — неохотно согласилась она. — Потому что оно ниже. Сначала ты получишь, что хочешь, потом будем карабкаться к моей цели.
— Добро. Даем слово: не ругаемся, не обгоняем, не хитрим. Прах разделим на месте.
Катя кивнула. Она поднялась, и тень упала на снег неровным треугольником — будто два крыла, вытянутые в разные стороны.
— Тогда собирайся, — сказала она. — До заката успеем подойти к урезу воды. Но без привалов на сто фотографий, ясно?
— Яснее некуда.
Катя прошла мимо Светы, легко, почти танцуя. Света уже знала этот хищный шаг: давным-давно сестра так шла к школьной доске, собираясь решать контрольную быстрее всех. Только сейчас на кону было не «быстрее», а «вместе». Света подняла урну, прижала к животу. Металл был ледяным, но где-то внутри пульсировало тепло. Она коснулась сердолика.
— Папа, — прошептала, — постарайся сегодня не быть слишком ветреным.
И вслед за Катей она сделала первый широкий шаг, из которого взрослые истории иногда уже не поворачивают назад.
Катя шла первой, нарочно не оглядываясь: треск кошек под подошвами, редкий скрип рюкзака, отрывистое дыхание — всё сплавлялось в ритм, похожий на упорный барабанный бой. Слева висел отвесный склон, справа, под обрывом, перекатывалась рассечённая льдом река: оттуда доносилось низкое бульканье, будто земля хранила где-то в животе старый мотор.
— Не вздумай ломиться по осыпи, — крикнула Света. — Там свежие проталины, камень срывается мгновенно!
— Я же не турист! — Катя стукнула палкой о твёрдую полку, проверяя. — Руки-ноги помнят лучше любого GPS.
— Слишком самонадеянные руки обычно возвращаются в полиэтиленовых мешках, — буркнула Света, но тихо, чтобы не долетело.
Подъём сменился длинным пологим траверсом. Впереди плеснуло голубое: Малое озеро лежало между зубчатыми стенами корыта, в технике альпинистов его называли «миской ледника». По краям вода казалась мутной, а в центре, где лёд ещё держал, сияла зеркальная шлифовка, отражая облако-одиночку.
Катя остановилась.
— Красиво, чёрт побери, — признала она. — Но не настолько, чтобы тащить прах из-за красоты.
— Для него — настолько, — тихо ответила Света.
Они спустились к кромке. Места было мало: две узкие полоски камней и валежника, дальше тонкий лёд — прозрачная кожа, под которой темнел чёрно-зеленый водоворот. Катя сняла рюкзак, осторожно вынула урну. Сердолик держала Света — тёплый, влажный, будто только что вынут из-под тела.
— Напомни условия, — сказала Катя, нервно нажимая ногтями на крышку.
— Половина пепла и камень — сюда, — Света кивнула на воду. — Другую половину берём на перевал. Делим прямо сейчас.
Катя повернула резьбу. Крышка прошипела, как открытая бутылка. В нос ударил слабый запах табака: отец по молодости прикуривал махорку «Беломор», и даже смерть не выветрила этот оттенок.
Света протянула ладонь, подставляя тканевый мешочек-«стерильник».
— Слишком официальный реквизит, — поморщилась Катя, но высыпала крупицы. Пепел лёг серой росой на белую ткань.
— Держи над водой, — попросила Света. — Я… скажу пару слов.
Катя криво усмехнулась:
— Ты у нас священник, я — камикадзе.
Света сделала шаг к урезу. Ветер улёгся, будто слушал.
— Пап, — сказала она и почувствовала, как под языком поднимается тёплая волна, — ты всегда говорил: «Сначала сердце греют, потом в рюкзак кладут». Мы принесли. Здесь твоё сердце. А дальше поднимемся туда, где твой мозг строил маршруты. Дыши между нами и… научи нас договариваться.
Она встряхнула мешочек. Серебристая пыль вытянулась травянистой поволокой, легла на зеркало льда и неожиданно вспыхнула светлым пятном: солнце поймало крошечные кварцы. Лёд тихо звякнул, и пятно опустилось в глубину.
Катя смотрела, прикусив губу. Когда всё стихло, она буркнула:
— Ну, теперь моя очередь «священника» закончена.
— Не священника, а свидетеля, — поправила Света. — И свидетеля тоже будем менять поровну.
*
Путь к перевалу поднимался серой лестницей курумников. Через километр начались провалы между камнями, закрытые коркой снега. Катя стучала крючком, проверяя мостики, Света шла след-в-след.
— Как там в спасотряде учат? — язвительно спросила Катя. — «Спутника держи на полкорпуса сзади — чтоб удобнее было вытаскивать труп»?
— Учат, что шутки про трупы заканчиваются, когда труп появляется, — бросила Света.
Катя фыркнула, но язвить перестала. Она вспоминала: двадцать лет назад, на этом же перегибе, отец вытащил их из-под завала мокрого снега, сам отморозил пальцы. Позже в больнице говорил: «У гор отнимаешь жизнь — они отнимают часть твоей». Палец на левой руке у него так и не сгибался.
Слева грохнуло. Катя бросилась к стенке.
— Камень! — почти одновременно крикнула Света. Грязно-чёрный булыжник просвистел и разнёс подножку тропы, соскользнул дальше, пока не раздался всплеск.
— Пронесло, — Катя погладила грудь. — Ещё метра два — и мы бы болтали с рыбами.
— Здесь рыбы ледяные, они тебя не оценят, — выдавила Света и только потом поняла: ладони дрожат.
Катя заметила дрожь. Помолчала и неожиданно подтолкнула:
— Давай привал. Не ради фото, ради рук.
Света кивнула.
Они присели в «камин» — нишу между тремя плитами. Катя разожгла горелку, бросила в кружку плитку сгущённого молока и плитку шоколада.
— Горячий «раствор мозга», — ухмыльнулась она. — Поднимает сахар быстрее «кока-колы».
— Годится. — Света обняла кружку, словно живого щенка. — Слушай, а зачем ты вообще позвала ту фирму с квадрокоптером? С лайками?
Катя вскинула глаза: круглые, чёрные, как две льдинки в кофе.
— Думала, если мир увидит, как мы размахиваем золой на вершине, ему будет стыдно не помнить Сергея Сергеевича. Он же подвигов не регистрировал, а все эти лайководы — они живут пальцами. Хотела замироточить их совесть.
— Совесть лайками не меряют, — покачала головой Света. — А люди, которых он реально спасал, помнят и так. Костоправ наш до сих пор в кабинете держит его ледоруб.
Катя опустила взгляд в кружку. Шоколад треснул на корке.
— Знаешь, — вдруг призналась она, — я этим квадрокоптером ещё и тебе хотела уколоть. Мол, смотри, Катя где-то там дымит, а ты дома детей кормишь.
Света медленно выдохнула.
— Уж прости, что «детей кормлю». Кто-то же должен.
Катя усмехнулась, зацепив зубом лыжную резинку.
— Уже прошу. — Она обвела руками нишу. — Считай, этот «раствор мозга» — извинение.
К полудню склоны сомкнулись, образуя кулуар шириной три метра. Над головой громоздились каменные ребра, одно из которых напоминало раскрытую пасть. Дальше начинался лёд. Катя проверила анкер, перестёжку, пробурила новую прослойку.
— Страхуешь? — крикнула.
— Как никогда! — откликнулась Света, втыкая ледобур.
Катя полезла. Лёд хрустел под зубьями кошек, иногда крошился, выбрызгивая осколки на очки. Через десять метров она крикнула «Стоп!» и выбила полку: как ни странно, дыхание ещё не свистело, ноги стояли пружинами.
— Вторая! — крикнула вниз.
Света пошла. Верёвка натянулась, заскрипели карабины. На середине подъёма она вдруг крикнула:
— Катя, а помнишь сказку, как папа называл этот кулуар?
— «Глоткой великана»! — отозвалась Катя. — Если проглоченные честно карабкаются вверх, великан выпускает их в орлиное гнездо.
— Я тогда подумала, что хочу остаться в гнезде и стать орлом, — рассмеялась Света. — А ты сказала: «Я лучше великана приручу!»
Катя хрюкнула от смеха. Лёгкий снег прокатился по каске.
Света вышла на полку рядом.
— Привалеем пять минут? — предложила она.
— Три. — Катя протянула флягу. — Вперёд! Великан ждёт.
С каждым шагом кулуар рос, как труба органа. Наконец показалась кромка седловины. Ветер завывал уже полноценным хором. Катя вскинула ледоруб:
— Сестра, там, за гребнем, воздух как первый глоток после пещеры. Держись!
Обе вынырнули на широкую, как лезвие, площадку. Внизу, километром ниже, клубились облака. Слева вырастал шпиль Центрального Пика, справа расстилалась пустая белизна Равнины Снов.
Катя опустилась на колени, схватилась за урну — металл холодил до костей.
— Теперь мой ритуал, — сказала она, выкручивая крышку. — Но, клянусь, без лишнего пафоса.
Света присела рядом, сжимая талисман.
— Говори, я слушаю.
Катя подняла горсть пепла, и ветер тут же подцепил её, разметал серебристым дымом. Сестра успела выдохнуть лишь четыре слова:
— Спасибо, что гнал нас.
Пепел заискрился в солнечном луче и исчез в высоком небе. Света закрыла глаза. Казалось, где-то там отец вновь топает по гребню, смеётся: «Третье лёгкое не теряйте!»
Когда она открыла веки, Катя уже сидела на краю площадки и смотрела вниз.
— Слушай, — сказала старшая. — А если камень всё-таки достаём завтра, кулон пусть будет в форме сердечка или стрелы компаса?
Света улыбнулась: ветер высох на ресницах солью.
— Давай компас. У сердца и так найдётся, куда биться.