"Это было весной семьдесят четвёртого. Тогда всё ещё верили в план, в порядок, в норму. Всё знали своё место, своё дело. Работали, жили, ждали лета, когда тепло, светло, и проще. Деревня как деревня — и радости были, и горести. Ничего необычного. Пока не приехал он. Говорили: командировка, подстанция, месяц. Только он всё делал не так. Смотрел — не туда. Слушал — как будто учился. И не понятно было, чего он хочет. А когда исчез, оказалось, что он что-то оставил. Не вещь, не след, а… что-то в воздухе. В ощущениях. И это не забывается. Не зло, не страх, а просто знание, что рядом бывает чужое. Не снаружи, а рядом. И оно не уходит."
"У нас деревня не на трассе — стороной шли пути. Поезда где-то там, далеко. Дорога у нас одна, и та разбитая. Асфальта не было, щебёнка, да местами глина. Весной всё в воде, летом — пыль. Дома деревянные, кто получше, кто как мог. Ветром пахло — дымом, лесом, землёй. Тихо было, особенно вечером. Люди свои, чужих видно сразу. Мы и жили как все: утро — на работу, вечером — кто в магазин, кто в клуб, кто просто у ворот постоять, новости обсудить. Телевизор у кого был, тот счастливый — "Время" посмотреть, кино какое, "Киножурнал".
Продукты по расписанию: хлеб в обед, молоко к вечеру, рыба раз в неделю. Я за прилавком стояла, с шести до шести, по праздникам — до трёх. Прилавок, весы чашечные, рубль сдачи не всегда найдёшь. Всё считалось, всё под запись. Люди терпеливые, ругались редко.
Весной Витька Семёнов заболел. Он с войны ещё на подстанции сидел, всё знал, всё держал. Подстанция небольшая, одна на всю округу, но важная. Без неё никуда. Электричество как кровь, не видно, а нужно. Витька слёг, и председатель сказал — будет замена.
Через неделю он и появился.
Не на машине, не с бумагами — сам пришёл. Высокий, худой, почти серый весь. Лицо белое, губы тонкие. Пальто странное — вроде и наше, но ткань не та, будто не троганная. Чемоданчик металлический, без наклеек, без надписей. Сказал — по командировке. Документы показал — настоящие. Подписано, печать. Председатель сказал: наш, пусть работает. Только с первого дня пошло что-то не то.
Жил он в комнате при подстанции. Там кровать, стол, плитка электрическая. Никого не трогал. По утрам уходил, вечером возвращался. Ходил всегда по одной тропинке, ни шагом в сторону. В магазин заходил ровно в пять сорок пять. Брал хлеб, молоко, соль. Всегда одно и то же. Ни слова лишнего. День за днём.
Тетрадь у него была серая, плотная, почти новая. Откроет, что-то запишет, закроет. В магазине у прилавка стоял тихо, но смотрел — как через. Не взглядом, а будто чувствует.
Светка рассказала: он к ней подошёл у колодца. Спросил, сколько воды уходит на хозяйство, за день. И как быстро она остывает. Она ответила — как знала. А он посмотрел, кивнул и пошёл. Потом — про деревья. Сколько лет сосне, сколько колец на пне, сколько шишек за лето. Смеялась, думала — чудной. А он всерьёз.
Собаки его не трогали, обходили стороной. Кошки не шли. Дети пугались, но не сильно. Он и не подходил. Как будто не интересовало.
На подстанции ничего не ломал, ничего не чинил. Сидел. Иногда стоял у трансформаторов, как будто слушал. Харитон, сторож, говорил: тишина от него, не дышит почти. Днём уйдёт, ночью спит.
Через неделю попросил соль крупную, ровную. Калиброванную. Я удивилась — что есть, то и бери. Он кивнул, взял. И снова записал.
А после пошло по мелочи. Радио зашипело не так, как обычно. Сначала тихо, потом — как будто слышишь не слова, а фон. Потом тракторы: зажигание как будто кто подкрутил. Вроде работает, а странно. Свет стал мерцать, но не гаснуть. Движется, как дыхание.
Люди стали замечать. Мелочи. Зеркала запотевали, хотя сухо. Звук шагов странный — как будто не от пола, а от воздуха. Пыль в доме ложилась не так, по краям. Но всё работало, всё жило. Никто не жаловался.
Он приходил каждый день, ровно, точно. Ни раньше, ни позже. И молчал. Смотрел, записывал. Иногда — в небо, иногда — в воду.
Через месяц его не стало. Просто не пришёл. Подстанция работала. Харитон сказал — нету. Председатель махнул — срок кончился. Но комната осталась, и тетрадь.
Открыли — не слова, не цифры. Знаки. Как схемы, но не наши. Проводов много, линии живые, будто движутся. Никто не понял. Никто не забрал.
А техника... Трактор стал заводиться сам, если ключ в замке. Свет больше не мерцал, но ночью был мягкий, ровный. И звуки стали другие — тише. Дети перестали болеть. Старики спали крепче.
Не страшно было. Просто другое. Не наше. И осталась тетрадь. И память. Без слов."
Что думаете?