— Продадим, — Анна щелкнула замком сумки так резко, что Марина вздрогнула. — Быстро, пока цены не упали.
Слова повисли в воздухе кабинета нотариуса, густого от запаха лавандового освежителя и пыли на папках с делами. За окном моросил дождь — тот самый, осенний, липкий, будто сама природа не хотела отпускать их отца. Но бумаги были подписаны, печати поставлены, и теперь этот дом, старый дачный домик с покосившейся верандой, принадлежал им обеим. Поровну.
Марина сжала в руках ключ — тот самый, железный, с потертой синей биркой. Отец всегда вешал его на гвоздь у входа, и он звенел, когда кто-то входил. Теперь этот звон больше не раздастся.
— Ты слышала, что я сказала? — Анна подвинула телефон ближе, уже набирая номер. — Риелтор говорит, что такие участки сейчас нарасхват.
— Ты уже позвонила риелтору? — Марина почувствовала, как что-то холодное сжимает ей горло. — Папа… Папа же только вчера…
— Папы больше нет, — Анна отрезала, не глядя. — А долги — есть.
И вот оно, главное. Долги. Кредиты после развода. Сын, которому скоро в институт. Анна всегда считала деньги, даже в детстве: складывала конфеты в стопочки, чтобы «не съели просто так». А Марина… Марина просто ела.
— Я не хочу его продавать, — прошептала она.
Анна закатила глаза.
— Боже, ну конечно. Ты хочешь, чтобы он стоял и гнил, пока мы платим за него налоги?
— Я хочу помнить! — Голос Марины дрогнул.
В ответ — только щелчок зажигалки. Анна закурила, хотя нотариус и бросил осуждающий взгляд.
— Помнить можно и без дома.
Марина не стала спорить. Она просто взяла ключ, схватила со стула коробку с альбомами (те самые, в бархатных обложках, которые папа листал каждое Рождество) и вышла. На улице дождь усилился, но она даже не раскрыла зонт.
Она ехала в тот дом. Их дом. Пока не стало слишком поздно.
Дом встретил её запахом сырости и старого дерева. Марина провела ладонью по подоконнику в гостиной — там всё ещё виднелась царапина от её детского колечка, когда она в десять лет махала родителям из окна. "Возвращайтесь скорее!"
Она разложила альбомы на столе, аккуратно, как музейные экспонаты. Вот она, пятилетняя, в мамином фартуке до колен, вот Анна с косичками и строгим взглядом — уже тогда старшая, уже тогда ответственная. А вот и папа… Папа с лопатой у грядки, смеётся.
Грохот на веранде заставил её вздрогнуть.
— Кто…?
Дверь распахнулась, и в проёме возникла Анна — в рабочей куртке, с наушником в ухе. За ней кряхтя тащились двое мужчин с тележкой.
— Диван вон тот аккуратно, — бросила она через плечо. — Его антикварщик оценил неплохо.
Марина застыла.
— Ты… уже вывозишь мебель?
Анна наконец заметила её. Взгляд скользнул по альбомам, по её дрожащим рукам. На лице мелькнуло что-то вроде стыда, но лишь на секунду.
— Я предупредила. Дом продаётся.
— Нет! — Марина вскочила, заслонив собой диван — тот самый, на котором папа читал им сказки. — Ты не имеешь права!
— Имею. У меня доля. — Анна достала телефон. — Сергей, заезжай за буфетом, он в столовой.
Щелчок замка альбома прозвучал как выстрел.
— Вон. — Марина ткнула пальцем в дверь. Голос её больше не дрожал. — Прямо сейчас.
Анна замерла. Мужчины с тележкой переглянулись.
— Ты что, серьёзно?
— Я меняю замки. И если ты переступишь этот порог снова без моего разрешения — я вызову полицию.
Тишина. Даже дождь за окном стих.
Анна медленно выдохнула, достала сигарету. Рука чуть дрожала.
— Ну конечно. Полицию. Потому что для тебя этот хлам важнее семьи.
— Для тебя семья — это только деньги, да?
— Для тебя она — только прошлое!
Они уставились друг на друга — две сестры, две крови, два разных мира. Между ними лежал порог, который когда-то переступали вместе, смеясь.
Теперь он казался шире океана.
Дождь стучал в окна три дня. Марина не выходила из дома — грела чай на старой газовой плите, перебирала фотографии, спала на узкой кровати в своей детской комнате, где до сих пор висел постер с группой «Кино». Анна не звонила.
На четвёртое утро в дверь постучали.
— Открывай, это я.
Голос Анны звучал устало. Марина, не говоря ни слова, повернула ключ в замке.
Сестра стояла на пороге с двумя бумажными стаканами. Пахло корицей и мокрым асфальтом.
— Кофе твой, с двойной пенкой. — Протянула один стакан. — Хотя, может, уже не пьёшь так?
Марина взяла стакан. Пальцы Анны были ледяными.
— Пью.
Они сидели на веранде, на тех же скрипучих стульях, где когда-то до рассвета болтали о мальчишках. Анна первая нарушила молчание:
— Я... переговорила с банком. Реструктузируют кредит.
Марина кивнула. Капли дождя скатывались по крыше с тихим стуком.
— А я... позвонила дяде Коле. Он сказал, что поможет с ремонтом крыши.
Анна подняла глаза:
— То есть... мы не продаём?
— Не продаём.
Тишина. Где-то в дали пролетела ворона, крикнула один раз — будто старый папин будильник, который он так и не починил.
— Можно сдавать его летом, — осторожно сказала Анна. — Туристам. А зимой...
— А зимой собираться здесь. Все. С твоим Сашкой, с тётей Леной... — Марина обхватила стакан руками, чувствуя, как тепло проникает в ладони.
Анна вдруг фыркнула:
— Боже, тётя Лена... Она же опять будет рассказывать про свою операцию.
— А дядя Коля — про то, что «в его времена»...
— ...не было этих ваших смартфонов, — хором закончили они и засмеялись.
Смех оборвался так же резко, как начался. Анна вытерла ладонью глаза — быстро, будто попала соринка.
— Прости. Я... Я просто очень боюсь.
Марина потянулась через стол, накрыла её руку своей.
— Я тоже.
Дождь стих. Из-за туч выглянуло бледное октябрьское солнце, осветив потёртый пол веранды, где когда-то были нацарапаны их имена.
Дом молчал. Но теперь это был хороший, тёплый, живой тишина.