Мама вела Любашу домой держа за руку, уже стемнело, люди возвращались с работ, и на улице было достаточно оживлённо.
Шли они по протоптанной в снегу дорожке, между замёрзшими сугробами. Тёплый пар от их дыхания разлетался пушистыми клубами, закутанная в тулупчик и перевязанная тёплым маминым платком Люба с трудом перебирала ножками, то ли от тяжести одежды, то ли от бессилия.
– Мама, я хочу кушать, – сказала девочка еле слышным, уставшим голосом, – у нас на сегодня есть хлеб?
– Я сберегла для тебя кусочек, – ответила женщина, – он спрятан у нас дома, хранила на случай, если совсем худо будет, засох, наверное, зато дольше смаковать можно.
Люба приободрилась и шустрее начала перебирать маленькими ножками в сторону дома.
Любе 6 лет, она уже ходит в школу, война забрала у неё отца и теперь пытается забрать и их с матерью. Блокада Ленинграда оставила тысячи людей умирать голодной смертью.
До подъезда остаётся несколько метров, как вдруг из-за угла выезжает «полуторка», так называли автомобиль ГАЗ АА. Из кабины выпрыгивает мужчина и громко сзывает всех прохожих к себе.
– Эвакуируемся! – кричит он, – в машину! Сейчас будут бомбить!
Люди срываются с места и запрыгивают в кузов, стараются втиснуть как можно больше женщин и детей, мест не хватает, кто-то пойдёт пешком, следом подъезжает ещё машина.
Мама тащит Любашу через огромный сугроб, они то взбираются на него, то проваливаются, одежда и обувь, облепленная снегом, становится ещё тяжелей, на улице паника.
Девочка выдёргивает ручку из маминой хватки и пускается бежать к подъезду.
– Люба! Куда ты?! – кричит мама, в то время как чьи-то сильные руки подхватывают женщину и с потоком испуганных граждан уносят в кузов спасительного авто.
Она пытается протиснуться и высмотреть дочь, но мужчина сажает её на место и обещает забрать всех.
В то время девочка бежит по лестнице на третий этаж к своей квартире, она спешит отыскать спрятанный мамой хлеб. Раздаётся взрыв, затем ещё один.
Машины, только выехавшие со двора, окатывает волной из земли и снега. Звон в ушах перебил материнский отчаянный крик, сквозь пелену пыли и дыма, она разглядела разрушенный дом, в который недавно вошла её маленькая дочь.
***
Люба лежала на полу прикрытая полуразваленным столом, в маленькой ручке она сжимала кусок чёрствого хлеба.
Снаряд, упавший неподалёку, разрушил часть здания, ветер гулял по этажам, в воздухе летал пепел.
Люба открыла глаза и медленно начала выползать из своего укрытия. Тулуп, покрытый слоем пыли, с трудом протискивался между обломками, которые раньше были её с мамой квартирой.
Спускаться по шаткой лестнице было опасно, но другого выхода нет. Сунув хлеб в карман, Любаша осторожно пошла, держась за остатки перил.
Девочка бесстрашно шла вниз, предвкушая, как мама обрадуется её добыче, но на улице её ждали горящие обломки среди безжизненных тел тех, кто не успел.
Холодные ночные морозы ей показались ещё суровей, маленькая Люба, потерявшая отца, теперь осталась без дома и матери. Она вернулась в свой родной, разбитый подъезд и решила дождаться утра.
Облокотившись о стену, она присела и укуталась с лицом в мамин платок, пытаясь дыханием согреть онемевшие ручки.
Безумно хотелось спать и стоило закрыть глаза, как сразу начала проваливаться в сон. Ей снилась мама, они вместе сидят в кузове «полуторки», мама всё также крепко сжимает её маленькую ладошку, они спаслись, но вдруг раздается взрыв.
Люба вздрагивает и просыпается, взрыва не было, но со стороны лестницы летят облака из пыли, что-то опять обвалилось и где-то сверху кто-то тихонько всхлипывает.
– Мама? – подскочила Люба, вдруг она не уехала.
Никто не ответил, а только громче слышался плач. Девочка шла на звук, под ногами хрустели стёкла, свистел ветер. В одной из квартир второго этажа, у обрушенной стены, под завалом Люба разглядела малыша.
Маленький, хрупкий, он лежал прикрытый телом матери, которая подставила себя под осколки ради спасения своего дитя.
На вид ему было месяцев 6, но, скорее всего, больше, дети в блокаду рождались меньше положенного и плохо набирали вес из-за голода и отсутствия молока у матери.
Он посмотрел на Любу заплаканными глазами и потянул к ней ручку, как бы прося о помощи. На нём был шерстяной свитерок и штанишки, мороз быстро охладил комнату через разрушенные стены, и единственным источником тепла было тело его ещё не остывшей матери.
– Я тебе помогу, только не плачь. Ты замёрз? – спрашивала Люба, как будто он мог ей ответить, – сейчас, мне нужно найти что-нибудь тёплое.
На стуле у уцелевшей стены лежало одеяло, такие раньше были у многих, плотное и очень тёплое. Она отряхнула его и расстелила недалеко от мальчика.
Разобрав опавшие кирпичи и части сломанной мебели, Любаша добралась до малыша.
– Давай, карабкайся ко мне, – звала она, отодвигая тело его матери.
Мёртвых девочка уже не боялась, слишком много смертей пришлось повидать 6-летнему ребёнку за свою недолгую жизнь. Голод каждый день забирал кого-то по всему городу.
Мальчик перевернулся и неуклюже выполз к своей спасительнице. Ходить он ещё не умел и страшно трусился от холода. Люба подхватила его на руки и положила на приготовленное одеяло.
– Я знала твою маму, но тебя никогда не видела, – говорила она, – как же тебя зовут? Федя? Паша? Стёпа? Ваня?
Услышав своё имя, мальчик резко посмотрел ей прямо в глаза и улыбнулся.
– Ванечка! А я Люба. Теперь мы вместе с тобой будем выбираться отсюда. Только дождёмся утра. Ты не волнуйся, думаю, моя мама, скоро придёт за мной, скорее всего, их отвезли куда-то недалеко в укрытие на время обстрела.
Она взяла на руки укутанного в одеяло ребёнка и понесла искать ночлег.
– Хорошо, что ты лёгкий, я в своём тулупе сама еле ноги передвигаю, – смеясь отвлекала она малыша, чтоб не боялся.
На первом этаже они нашли открытую квартиру, которая уцелела, здесь жила пожилая женщина, наверное, она успела выбежать, когда подъехали машины.
Дети расположились на пружинной кровати, накрытой покрывалом, Люба освободила Ванечке руки и отломила корочку хлеба.
– Кушай, ты же, наверное, голодный, прости, я не знаю, чем кормить малышей, да и другого у меня ничего нет.
Ваня жадно смаковал свой засохший кусочек, а Люба, хохоча, наблюдала за ним, подбирая падающие на одеяло крошки.
Ночью было тихо, больше не бомбили, дети спали на кровати грея друг друга своим теплом, девочка всю ночь просыпалась проверить, всё ли хорошо с Ванечкой.
Утром их разбудили яркие лучи солнца, отблескивающие от сугробов.
– Ванюша, просыпайся, нам пора идти, я должна найти маму, она, наверное, очень волнуется, – девочка нежно погладила его по тёплой щеке, – как же хочется пить, тебе тоже? У нас в доме нет воды с тех пор, как немцы повредили водопровод.
Обыскав шкафы на кухне, девочка нашла железный ковш и спички, быстро выбежала во двор и зачерпнула снега.
– Сейчас будет тёплая вода! – крикнула с кухни Ване и зажгла заранее подготовленную старую газету.
Газету положила в раковину, обмотала ручку ковша тряпкой и начала топить снег. Газета быстро сгорала, и пришлось найти книгу, книга горела долго, снег быстро растаял, и вода даже закипела.
Люба разлила воду по кружкам и понесла угощать малыша, который сидел на краю кровати и сонно зевал.
– Держи, только осторожно, ещё не остыла. Дуй, дуй, вот как я, смотри.
Ванечка был смышлёным, он уже совсем не плакал и стойко переносил обстоятельства своей новой жизни.
– Согрелся? А теперь ложись, буду тебя заматывать, чтоб тепло не терял, и пойдём к маме.
Потеплее укутав своего спутника, Люба вышла на улицу, теперь ранним утром здесь было безлюдно, никто не осмелился вернуться к своим квартирам, а может, их просто ещё не пускают, или уже отправили на работу.
– Думаю, всех повезли в бомбоубежище, – говорила Люба с мальчиком, хоть он и ничего не понимал в этом, – я знаю одно в подвале дома, это в соседнем квартале, мама, должно быть, там.
Люба побрела по пустынной дороге, держа на руках Ваню. Изредка встречающиеся прохожие не обращали на них никакого внимания, у каждого своё горе, хоть и было оно у всех одинаковое. Страх, голод, потери.
Ноги уже с трудом поднимались, а руки отекли так, что она боялась уронить малыша, но, вцепившись в него до посинения пальцев, продолжала нести.
– Кажется, ты набрал пару грамм за прошедшую ночь, – шутила Люба, чтоб ребёнок не видел, как ей тяжело.
Ване нравилось, когда с ним разговаривают, он внимательно смотрел и улыбался в ответ.
– Как хорошо, что ты вырастешь и ничего из этого не вспомнишь, моя мама после войны могла бы стать и твоей мамой тоже, я была бы тебе сестрёнкой, хочешь? Хотя, наверное, тебе лучше знать свою настоящую маму, она спасла тебе жизнь, укрыв собой от обломков.
Разговоры помогали Любе отвлечься и не чувствовать усталости, идти хоть и недалеко, но по снегу это делать было крайне сложно.
– Моя мама тебя обязательно полюбит, ты даже не сомневайся, она у меня добрая. А когда нас всех спасут, мы поедем в деревню к моей бабушке и будем жить там все вместе. Нас обязательно спасут, вот увидишь. А вот и пришли!
На входе в подвал их встретил мужчина, он опешил от увиденного и быстрее впустил детей внутрь. Люба брела сквозь толпы уставших людей, вглядываясь в сотни лиц, среди которых искала мамино.
В тёмном, сыром углу сидела женщина и, закрывшись руками горького, плакала, её плач был больше похож на стон или вой, так воют звери, потеряв своих детёнышей. Девочка побежала к ней.
– Мама! Держи! Его зовут Ванечка, как нашего папку, – с улыбкой сказала Люба, переложив к ней в руки свою ношу, – теперь мы будем втроём.
Мать смотрела на них, не веря своим глазам, перед ней стояла такая смелая, повзрослевшая за ночь дочь. Она зажала детей в объятиях, а Любаша довольно откусила добытую корочку хлеба.