***
Каждую весну мы с женой ходим за подснежниками в Нижний бор. И в этом сумасшедшем апреле мы их успели застать. А на следующий день случился циклон с Атлантики со снегом на голову. Синоптики окрестили его Зионом. Когда второй снежный покров в бору исчез, не уцелел ни один цветик-первоцветик.
Погодные катаклизмы в эту пору в нашей полосе случались не раз. Например, в апреле 1998-го, когда с ветвей деревьев уже начал капать сок, ночью неожиданно ударил мороз. Утром с берёз и клёнов свисали сосульки, с которыми по вкусу не сравнятся никакие чупа-чупсы.
Учёные-биологи обозвали первоцвет галантусом, но подснежник звучит куда нежнее. А учёные-астрономы дали то же имя небесному телу внеземной красоты (как они уверяют). Насчёт красоты они сильно погорячились. Астероид Галантус под номером 1250 – неприглядный булыжник диаметром около 20 километров. Их, шастающих по Солнечной системе только между орбитами Марса и Юпитера, астрономы от нечего делать насчитали около миллиона. И продолжают отыскивать. А на задворках Солнечной системы, где-нибудь у орбиты Нептуна, их пруд пруди и несть числа...
Вот астероид Маленького принца действительно красив, хотя Экзюпери ему даже название не придумал, только номер – В-612. Зато рассадил там цветов видимо-невидимо. Кроме капризной розы, на планете Маленького принца, у подножия трёх вулканов, наверняка были и подснежники, настоящие, синие, а не какие-то там бледные, блёклые, невзрачные галантусы.
Подытожим: в 1753 году швед Карл Линней открыл подснежник и назвал его греческим словом галантус, что означает «молочный цветок». Спустя без малого двести лет его тёзка Карл Рейнмут, но не швед, а немец, обнаружил красоту внеземную на небесах. Кстати, учёный немец, кроме Галантуса, открыл ещё десятка три астероидов и всем присвоил цветочные имена – Петуния, Лобелия, Форзиция и т.д.
***
В Нижний бор за подснежниками мы стали ходить не так давно – лет тридцать назад. А если отмотать назад ещё столько же, можно вспомнить, как мы с пацанами с противоположного берега Волги в этот бор, который в простонародье назывался просто «нижний», плавали за ландышами. В то время они ещё не были занесены в Красную книгу. Да мы их и не находили никогда, потому что к началу купального сезона ландыши обирали нижнеборцы. Зато много было щавеля, его называли кислицей.
Звуки пионерского горна из нижнеборского пионерлагеря мы слышали по утрам, когда ловили окуней «на песках». Уклейку «на кораблик» ходили ловить на «другую Волгу». Мне долго не верилось, что это одна и та же река, ведь «на пески» нужно было идти совсем в другую сторону, чуть ли не противоположную.
Никто из наших опоцких ребят в нижнеборском пионерлагере не отдыхал – воспитательно-оздоровительное учреждение числилось за железнодорожным ведомством. Останки и лагеря, и ведомства доводилось посещать с коллегами-журналистами уже на закате моего комсомольского возраста.
А Волгу «на песках» первым переплывал Санька, самый низкорослый мой одноклассник. Береговой откос был испещрён гнёздами ласточек-береговушек. Санька отталкивался от этой песчаной скалы, разбегался, прыгал в Волгу, выныривал где-то на середине, переворачивался на спину и часто-часто семенил ногами по воде, добираясь до противоположного берега быстрее всех.
Нет больше того песчаного откоса. И Саньки тоже нет. В этом году полвека исполняется нашему школьному выпуску. Без всякой войны «поубивалось столько народу нашего году»... На том месте, где гнездились ласточки-береговушки, возведены очистные сооружения. Когда со стороны Атлантики дует какой-нибудь Зион, в стареньком посёлке и в новеньких коттеджных дворах стоит такое амбре, что закачаешься.
***
Пионерлагерь в Нижнем бору мы посетили с редакционным фотографом, когда ещё целы были стены спальных корпусов, но пропали деревянные полы и железные кровати. Каменный горнист лежал на спине, он уже давно протрубил отбой. Походили, повздыхали, пошли в бор. Фотограф стал колдовать над коллажем. В траву возле подснежников пристроил найденный гриб. Я его спросил: «Строчок или сморчок?». Он сказал: «Трюфель». Я наткнулся на стайку «трюфелей», стал собирать, но фотохуджник заскулил, что мы опоздаем на автобус. Правда, на «тройку» мы всё равно не успели.
Его как истового краеведа я стал уговаривать отыскать курган, который мы называли «пик». Зимой с него съезжали на лыжах. Считалось высшим пилотажем съехать с вершины и устоять на ногах, потому что у подножия был сооружён трамплин. Пацаны постарше взмывали с трамплина и парили, как на дельтаплане. Курган-пик мы так и не нашли, до сих пор не пойму, куда он делся. У местных ребят мы спрашивали про тот холм, но они только пожимали плечами. Вряд ли вообще знают, что такое лыжи. Зато телефоны у них навороченные...
Пиком доблести считалось спуститься на лыжах с «пеленгаторной горы». Это такой ржевский Эверест на противоположном от Нижнего бора волжском крутейшем берегу. Там ещё находился военный локаторный объект с «шахматным домиком» посередине. Домик был разрисован под чёрно-белую шахматную доску. Опять же, работая в редакции, я встречался с самым первым начальником этой станции. Он много интересного рассказывал, в том числе о своём тесте, у которого на руках умер первый ржевский военком Василий Грацинский.
***
А мой военком Тимощук спросил меня, когда после дембеля я пришёл вставать на учёт в военкомат:
– Видал, в коридоре пацан сидит?
– Уклонист, что ль?
– Наоборот! Доброволец. Надоел уже. Я ему говорю: не посылает наша страна туда никого! Не верит...
В то время вспыхнул вьетнамо-китайский конфликт, парень просился добровольцем во Вьетнам. Как всё же со временем меняется расстановка сил, диспозиция и дислокация в мире!
У военкома Тимощука за два года до этого визита я просил направление в Тверь (тогдашний Калинин), чтобы ещё раз попытаться пройти медкомиссию перед поступлением в военное училище. Первый раз меня забраковали по глазному дну. Военком посмотрел бумаги, головой покачал и говорит:
– Так это же не лечится.
Потом сжалился:
– Ну, попробуй, чем чёрт не шутит!
И ведь я получил добро на поступление. А всё потому, что какой-то писарь в моих бумагах вместо инженерно-авиационного училища написал лётное, и врачи меня проверяли, как космонавта. А в инженерное училище и полуслепых пропускали. С какими ребятами я проживал в одной палатке, когда поступал в Даугавпилское военное инженерно-авиационное училище! Молдаванин Марьян, рижанин Юрка (на самом деле Юрис), местный даугавпилчанин Вовка, который бегал из палаточного городка в самоволку и к моему дню рождения раздобыл вафельный тортик...
Мой ржевский друг Вовка в «Нижнем бору» отдыхал, будучи не пионером, а октябрёнком. Спустя многая лета в поисках хоть чего-нибудь оставшегося от пионерского лагеря мы безуспешно исходили все маунтибайковые трассы, но ни кирпичика, ни камушка не осталось даже от тех руин, что мы там застали с краеведом-фотографом.
И вдруг Вовка заорал:
– Эврика!
Он обнаружил фрагмент квадрата заасфальтированной городошной площадки. От радости полез на сосну:
– Сфотографируй меня на том суку, я это дерево тоже помню. И оно меня узнало!
Вовка говорил, что джинсы пришлось выбросить – с одного боку сосна была не только в смоле, но и в чёрной копоти. Любители природы разводили под вековым деревом костёр. Между прочим, никогда на месте «отдыха» мы с Вовкой не оставляем ни единого следа, потому что культура пития – это неотъемлемая часть культуры в целом.
***
Арктическая холодюга накрыла не только Нижний бор, но и все наши регионы. Медведи залегли в повторную спячку. Скворцы и журавли пилили своих скворчих и журавлих: «Принесла же нелёгкая в такую рань – невтерпеж же дурам перелётным!». В небе висел серп новорожденный – какой-то иззябший, продрогший. А может, это астероид Галант?
Когда выходили из Нижнего бора, увидели среди подснежниковой синевы в клубок свернувшуюся змею. Я от неё отпрянул, как от кобры, а жена засмеялась:
– Да это же ужик – вон, точки оранжевые на морде!
Когда он выползал из норы, ужиха своему неядовитому супругу наверняка прошипела: «Куда ты пополз – Зион на носу!». Вот и с Атлантики к нам лезет всякая гадость и нечисть.
Александр Назаров.
Фото автора.