На этот раз он выдал себя!
Может быть, выдал намеренно, нарушив свое молчание. И в следующей картине он, наверное, не только будет петь, но и заговорит.
Почему Чаплин допустил отставание техники своих картин от общего развития кинематографии? Этот консерватизм был непонятен не только потому, что Чаплин не пытался его обосновать, но главным образом потому, что он противоречил прогрессивному характеру мировоззрения Чаплина.
Предположение, что немой фильм удержится и будет существовать наряду с знаковым фильмом, как особый вид кинематографии, уже давно показало свою несостоятельность. Давно уже всем стало очевидным, что заставлять живые человеческие фигуры переговариваться титрами, непрерывно разрывая этим текучесть видимой сцены, заставлять публику читать то, что перед этим сказал немой, но движущийся рот, — является признаком гротескной беспомощности примитивной техники, а не «вечным» эстетическим принципом. Не подлежит сомнению, что если бы при изобретении кинематографа были бы одновременно изобретены и аппарат для съемки изображения и аппарат для звукозаписи, то ни Люмьеру, ни кому-либо другому не пришла бы в голову мысль проецировать на экран только немую жизнь и дать возможность возникнуть и развиться до определенных высот своеобразной глухонемой драматургии. А то, что мы, когда звуковое кино еще не было изобретено, приложили все усилия для того, чтобы при невольной технической ограниченности создать особое мастерство, — это другое дело.
Итак, фильмы Чаплина сохранили свою устаревшую технику немого кино. И если мы их все-таки смотрели с удовольствием и ценили выше почти всех звуковых картин, то это объяснялось, конечно, не тем, что они немые.
Личность и искусство Чаплина побеждали еще в этом гандикапе. Но в его чарующем искусстве мы не находили ничего такого, что убеждало бы нас в необходимости сохранить немоту.
Так, по крайней мере, казалось нам до «Новых времен».
Тут раскрылась тайна Чаплина, так как нарушилось молчание. Когда мы впервые услыхали голос Чаплина, когда он запел, нам стало вдруг ясным, почему он никогда не хочет говорить.
Ведь нак он должен был говорить? Как должна была говорить эта гротескная стилизованная фигура в своем котелке, с тросточкой, с утиной походкой, с хитро-добродушными удивленными глазами, c плутовской наивностью и акробатической «неловкостью», короче, как должен был говорить «Чарли»? Потому что Чаплин не только актер, но образ, поэтический вымысел, гротескная карикатура, маска.
Как говорит карикатура? Как говорит маска?
Какой у нее голос? Какая интонация? Канал манера говорить? Может ли это правдоподобное, но неестественное стилизованное существо естественно и не стилизовано? Для Чаплина нужно было бы изобрести особую манеру говорить, которая и той же степени отличалась бы от манеры говорить других людей, как и его внешность от внешности других. Насколько трудна и неразрешима эта задача, можно судить по тому, что и другие знаменитые гротескные фигуры американского кино не могли идти в ногу с звуковым фильмом. Где звуковые фильмы Гарольд Ллойда и Бестер Китона? А ведь ни Бестер Китон, ни Гарольд Ллойд не являются в этом смысле стилизованными фигурами, как Чарли. У обоих гротескна только мимика, в остальном они изображают вполне нормальных американцев.
Для Чарли Чаплина задача оказалась совершенно неразрешимой еще и потому, что гротесковый стиль его фигуры исходит на очень старой цирковой клоунской традиции. Невозможно провести целый говорящий фильм на соответственно стилизованной речи, Мы знаем только, что старые греческие актеры, которые играли в масках, произносили стихи стилизовано через своеобразный «рупор». Так же стилизовано говорит маски старого японского театра. Но разве возможна такая стилизация в кино?
Поэтому Чаплин должен был молчать. Он был заключен в маску, изобретенную им для самого себя, как в железное забрало. И то, что он должен был молчать, определило кроме того, что его картины стали немодными, еще многое другое. Чаплин был вынужден переключить свою кинотехнику на несколько примитивную ступень. B «Новых временах» бросается в глаза, что Чаплин мало применяет крупный и даже средний план. Почти все время видишь общий план, т. е. всю сцену, как на театре и как в начальной стадии развития кинематографии. Часто хочется подойти поближе, вблизи увидеть выражение лица, взгляд Чаплина. Но крупных планов Чаплин избегает. Ведь теперь зритель так привык к звуковому кино, что ему недостает звука голоса; если он видит движущийся рот, то отсутствие звука воспринимает не как художественный прием, а как признак несовершенства аппаратуры.Только тогда, когда говорящие фигуры так далеки на общем плане, что не видно их рта, еще возможно заставлять их говорить, не воспроизводя звука их голоса. Вот чем объясняются столь многочисленные общие планы в «Новых временах». Но как много пропадает из-за отсутствия крупного плана! Это можно представить себе, вспоминая потрясающую трогательную мимику Чаплина в его немых картинах времен немого кино, где совсем близко можно было увидеть его печальную улыбку, его трагикомическое удивление со всеми тончайшими нюансами.
Почему Чаплин дал нам в «Новых временах» возможность услышать свой голос? Почему Чаплин поет, если он не говорит? Нужно ответить: по той же причине. Стилизация оказалась принуждающим принципом. Стилизованно Чаплин не может говорить. Но зато он может петь. Ведь пение его может быть почти так же гротескно стилизовано, как и все его существо. И вот поэтому Чаплин теряет манжету, на которой был написан текст, а не только потому, что это сама по себе смешная выдумка. Благодаря этому Чаплин теряет необходимость сказать что либо логическое, полное смысла, нормальное, естественное. A здесь он делает слов только непонятную гротескную тональную мимику.
Но все же чувствуется, что Чаплин пытается сорвать свою маску. Он хочет освободиться от нее. Все его развитие, а не только развитие его киноискусства, толкает его к подлинному реализму. Социальная и психологическая углубленность его образа требует слова. Гротескового движения ему недостаточно. Знакомая всему миру маска, которая замыкала ему уста, должна пасть. В следующей картине Чаплин, наверное, заговорит. Но тогда он того же уже не будет старым Чарли. Уже в «Новых временах» ясно видно, как он начинает освобождаться от старой маски. Котелок свой он надевает редко, тросточку почти совсем не носит, и его ботинки не так уж велики, как прежде. И тот, кто внимательно смотрел предпоследний кадр, где он сидит с девушкой у придорожной канавы, мог увидеть совсем незамаскированного, не гротескового, а серьезного Чаплина.
БЕЛА БАЛАШ
Источник: Журнал «Искусство кино» №10 1936 г. стр. 54-56.