Я проснулась и не обнаружив рядом мужа, взглянула в сторону кухни. Свет горел.
Через приоткрытую дверь увидела, как он взял телефон, прислонился к подоконнику и набрал номер.
Голос у него был мягким, как тогда, когда он читал сказки нашей дочери перед сном.
— Спокойной ночи, — сказал он по-русски, и я замерла. Пальцы сами сжали полотенце. — Да, солнышко, спи сладко.
Сердце стукнуло о ребра. «Солнышко». Он звал так только ее. Меня. Когда мы смеялись в постели, когда я носила платье с подсолнухами в тот день на пикнике… Но сейчас он говорил это кому-то другому.
Он положил трубку, повернулся — и увидел меня в дверном проеме. В его глазах мелькнуло что-то, но не вина. Скорее, усталость. Или грусть?
— Кому? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он молча протянул телефон. На экране — последний звонок: «Лагерь «Сокол». Настя».
— Она не могла уснуть. Вожатая разрешила позвонить, — он потрогал мое запястье, как всегда, когда хотел, чтобы я его услышала. — Говорил тихо, не хотел будить тебя. Ты сегодня еле глаза открывала за ужином.
Я закрыла веки, вдруг ослепленная стыдом. Десять лет. Десять лет он носил мои слезы в кармане пиджака, собирал рассыпанные волосы с моей расчески после химии, целовал шрам от кесарева. А я…
— Прости, — прошептала я, но он уже обнял меня, прижал к теплой груди, где стучало знакомое, надежное сердце.
— Это я должен просить прощения. Надо было разбудить. Она спрашивала, как у тебя голова.
Мы пили чай вдвоем, и я слушала, как он смеется, вспоминая, как Настя в трубке шептала: «Пап, тут сверчок под кроватью! Он русский?»
А потом, когда он заснул, я взяла его телефон. В истории звонков — только «дом», «мама», «Лена» (это я) и «Сокол». Десять лет. И ни одной чуждой тени.
Но на всякий случай утром надела то самое платье с подсолнухами. На всякий случай.