Ой, девчонки… ну вы сами-то видели, что там Халис творит? Это ж не мужчина — это глыба, скала, которая вросла в дом и всем управляет, как будто он — не дед, а султан. Вот скажи, ты бы смогла рядом с таким жить? Я — нет. Да и дочка моя — ни за что. Я бы её туда и близко не пустила, честно. Но ведь находятся же те, кто Халиса защищает!
Мол, он — столп семьи. Хранитель традиций. Все держится на нём. Мол, если бы не он — этот их особняк давно бы рухнул, а дети поразъехались бы кто куда, и осталась бы одна тётя в кухне, варить свои фасоли. Вот только какой ценой, а?
Он подавляет. Он не управляет — он давит.
Смотри, когда Деврин в первый раз рот открыла — ему уже не понравилось. Он даже глазом не моргнул, а я уже знала — всё, девочка, попала. Он не выносит, когда ему возражают. У него на лбу прямо написано: «я сказал — и точка». Как в моём детстве, когда бабка крикнет — и все по углам. Только тогда это хотя бы было из страха войны, из бедности… А сейчас? Сейчас зачем так?
У меня, знаешь, была одна знакомая — Лидка. Мы вместе работали в аптеке, в райцентре. Муж у неё был такой же Халис. Даже имя у него было похожее — Харис, представь. Так вот, Лидка как-то раз сказала: «Я себя уже не помню. Всё, что во мне было — стерлось. Он меня переделал». И сказала это так спокойно… а у меня слёзы в глазах. Потому что я смотрю турецкий сериал — и вижу ту же Лидку. Тот же взгляд, когда Деврин стоит перед дедом — не девочка уже, а женщина, с болью и яростью внутри… а он её всё равно не видит. Для него она — функция. Жена, мать, продолжение рода. Но не человек. Не душа.
А ведь есть и такие, кто его хвалит. Кто смотрит — и прям: «Ой, ну он же мудрый, он же за семью!» Да? А семья — это когда ты молчишь и сжимаешь зубы? Это когда молодым нельзя выбирать? Я не знаю, девочки, но у меня тут всё клокочет. Ну как можно любить того, кто тебя же и ломает? Кто делает тебе «как лучше», а потом ты десять лет себя по кусочкам собираешь?
Но, знаешь… я тут сидела ночью, пересматривала сцену, где он заходит к больной жене. И вот… вот сердце ёкнуло. Потому что видно же — любит. По-своему. По-стариковски. Без слов, без ласки, но любит. И когда он Деврин обнимает — у него же руки дрожат. Он ведь сам уже не молод. Он боится, что всё развалится, если он отпустит. Он такой… ну не скажу «жалкий», но уязвимый. Может, он просто не умеет по-другому?
Может, он сам так рос. Может, его так учили: держать, контролировать, не давать слабину. И может, он втайне мечтает, чтобы его кто-то обнял — не из страха, а по любви. Да не может — точно мечтает. Только кто ему даст? Он же сам себе всё запретил.
Вот и сижу я, значит, как дура, и думаю — а может, он не тиран? Может, просто другой эпохи человек? Сломанный, зажатый, но по-своему верный. Только вот беда…
Любовь, которая душит — она не любовь. Даже если очень старая, даже если с седыми усами и взглядом, как у льва.
И я помню, как дочка моя в восемнадцать собралась замуж — а её отец (тоже из таких «халисов») — встал, и говорит: «Пока я жив — не будет этого брака!» И как ты думаешь? Она сбежала. Да. В Питер. Я месяц её не слышала. Плакала, молилась, волосы рвала. А потом она звонит: «Мам, спасибо, что отпустила». А я-то её и не отпускала, если честно. Просто не смогла удержать. Вот и думаю теперь: а может, так и надо? Пусть идут, пусть делают свои ошибки. Главное — чтобы были их ошибки, а не чужие.
Так что я не знаю, честно… Я и сержусь на Халиса, и жалею его. И понимаю, что без таких, как он — может, и не было бы драмы, не было бы напряжения. Но и счастья там тоже нет. Ни в одной сцене я не увидела настоящего спокойствия. Всё — напряжение, страх, подчинение. Это семья или клетка?
И вот скажи мне… если ради порядка надо пожертвовать любовью — ты бы согласилась?
Вот и я не знаю.